Елена Хаецкая – Несчастный скиталец (страница 22)

Точной дороги маркиза не знала, да и мы были в затруднении определить, долго-ли еще ехать. Но мы не унывали.

Узрев, что я делаю в дороге записки, г-же де Мюзет явила к ним приличный интерес. Когда же я попенял ей на недоразумения, связанные со здешнею почтой, поведала она о том, како тут переписываются. Вообрази – многия из помещиков держат у себя почтовых бабочек, зело крупных. Оные обучены отыскивать адресата и передавать ему записки. Для срочных депеш используют особливых стрекоз, весьма проворных. Однако-ж, по моему разумению, есть тут три каверзы. Первая – зимой все насекомыя спят и служить письмоношами отнюдь не могут. Вторая кроется в слабосильности почталионов. Лишь коротенькия цыдульки допустимы для них. Дабы донести до тебя мое письмо, потребовалось бы шесть тыщ семьсот сорок две бабочки или же четыре тыщи двести три стрекозы (я подсчитал!).

А третья каверза заключена в бренности жизни как таковой. Ежели людей-почталионов часто грабят и убивают ради ценных посылок, то почтарь-мотылек попросту рискует быть съеден всяким воробьем. Гораздо удобнее иной способ, о котором тако-же маркиза поведала. Для своих сношений здешния тайныя любовники используют особливый вид червячка с рожками, что водится в садах и парках. Таковой червячок, будучи разсечен надвое, отнюдь не умирает, а даже напротив – из каждой его половинки вырастает довольно скоро по цельному червячку. Будучи разлучены на изрядное расстояние, как и влюбленные владельцы их, червячки, однако-ж, сохраняют промеж собой незримую связь. В нарочитое время один из любовников берет своего червячка и гораздо щекочет его перушком. Делать сие надобно очень искусно, что-бы червячок извивался особым образом и принимал вид какой-либо буквы. В то-же время, за много верст, единоплотный брат щекотаемаго тако-же принимается вертеться и, понуждаемый зудом, представляет собою в точности те самые буквы, что и первый. Из оных букв адресат складывает слова, а то и целыя фразы – как правило, всякий нежный вздор. Важно, что-бы оба корреспондента знали грамматику. Впрочем, у влюбленных доподлинно есть и нарочитая грамматика и особливый, сердечный синтаксис. Знаками-же разделительными можно манкировать. Влюбленному милее знаки СОЕДИНИТЕЛЬНЫЕ.

Во время ночлега маркиза уже совершенно явно высказалась мне о характере своих намерений. Дабы впредь избежать подобнаго, пришлось мне сочинить целую басню о своей безответной любви – де, она причина моей холодности. Маркиза внимала и вздыхала в приличные к тому моменты, но все же мне не поверила ничуть. Я по глазам ея понял.

– Знамо, сердцу приказать не можно, – рекла она, потупив очи. – Но кто ж говорит о любви? Я вас нимало сердцем не люблю, но все-же вы мне приятны необычайно. К тому-же теперь вы одиноки, как и я. Отчего-же нам сообща не утолить друг дружку? Почитайте это за приятельскую услугу, не более, и вкусите всех наслаждений, каковые я предоставить горазда.

Словом, маркиза явила изрядную настойчивость, а я утомился ей возражать и решил уступить, только что-бы не нанести обиды своим небрежением. Вознамерились мы с маркизою уединиться и ради тех причин отошли в сторону от лагеря (все к тому времени уже почивали). Луна освещала чащу древес, громкогласно распевали лягушки, объятые тем-же пылом, что и маркиза. Было светло, почти как днем – что в сих краях не штука ранним летом. Я выказал некоторое смущение этими обстоятельствами.

– Тем лутше, – рекла на то маркиза со смехом. – Вы моих прелестей узрите, а я – ваших.

С этим принялась она меня разоблачать, лобзая при сем страстно и крепко тиская мои боки. На ласки сии я отвещал, как умел, однако-ж не преуспел в срывании одежд с пылкой де Мюзет. Наконец каверзная шнуровка на груди ея начала поддаваться, но – ах!.. Едва в призрачном лунном свете показалась, подобная лилее, одна лишь грудь ветреной красавицы – захрустели невдалеке сучья под чьей-то ногою.

Наскоро мы прикрылись одеждою и прижались к стволу дерева, дабы нас не обнаружили. А тем временем мимо нас прошествовал, шаркая туфлями и бормоча, колдун аль-Масуил. Оный брел как сущая сомнамбула и держал пред собою огарок свещи. В последнем решительно не наблюдалось надобности, к тому-же оный и запален-то не был.

Дождавшись, когда колдун пройдет мимо нас, мы с маркизою намерились продолжить изящные экзерцисы наши. Я уже смирился со своей участью и даже немало забавного в ней отыскал. Одно лишь неприятно изумляло меня – лилейная грудь маркизы от прохладнаго ночного зефира вся покрылась пупырышками. Та-же плачевная судьба постигла и вторую грудь. Дивился я сему немало.

– Согрейте-же меня, кавалер! – призывала де Мюзет и престрастно дышала мне в ухо, отчего паричок мой сбился насторону. Вновь увы! Я уж было затлел ответной страстью краюшками души своей, как проклятый колдун побрел сквозь чащу обратно. В плюгавом сем старце отнюдь не наблюдалось ничего страшнаго, но сучья так громко трещали под его туфлями, что уж и моя кожа пошла пупырышками.

Как и прежде, прижались мы к дереву. Аль-Масуил нас не узрел, будучи озабочен вечной своей тревожной думой. Последняя не оставляет колдуна, даже когда оный отходит по надобности. Не раз я замечал, как он возвращается из сих походов с неописуемо-мудрым выражением физиогномии, словно бы сей-час решил филозофскую проблему.

Пожелал я ему провалиться на месте, однако-ж колдун добрался невредим до бивуака – слыхали мы, как залаяла Милушка при его приближении.

От смущения, вызванного неуместным появлением чародея, я потерял всякие признаки зарождающейся страсти. Маркиза не без огорчения сие обнаружила. С удвоенной горячностью покрыла она поцелуями почти каждую пядь моего тела. Было ясно, что она не отступится. Я же, зря таковое стремление, не мог не оправдать надежд – в моем положении сие и небезопасно. Но только жар поцелуев вернул меня к жизни, как вновь – хруст веток!

– Вот комиссия! – вскричал я шепотом.

На сей раз было у нас довольно времени, что-бы спрятаться за дерево. Из такового укрытия узрели мы, како Миловзор бравою походкой шествует в заросли. При сем оный еще и насвистывал под нос себе походную песенку. Ни в каком случае не оставляет его бодрое духа расположение.

– Не переменить-ли нам места? – рекла маркиза. Я с ней согласился. Подхватив руками различные части нашего туалета, мы на цыпочках отбежали чуть подалее. Здесь Миловзор не сумел бы разглядеть нас, если б и пожелал. Впрочем, звуки его шагов, равно как и свист, оказали на меня действие сугубо охлаждающее.

Маркиза всплеснула руками, но стараний своих не оставила. Я же поддаваться оным уже не спешил. Что-то шептало мне, что наличие моих родственников, настоящих и будущих, превратит во многолюдный парк самыя глухия дебри.

И точно – не успела де Мюзет пойти пупырышками со спины, как мимо уже спешила Эмилия, продираясь сквозь кустарник, оступаясь и вскрикивая. Проходя подле нас, сестрица моя услыхала наше присутствие. Я ждал, что в испуге она убежит, но не тут-то было! Эмилия лишь отпрыгнула на шаг, а после тревожным голосом вопросила:

– Кто здесь?

Мы затихли, но Эмилия продолжала выспрашивать. Тогда я высунул голову из купы ветвей и рек:

– Это я, ваш брат.

Всем своим видом выразив негодование, сестрица молвила:

– Тьфу! Невозможно отойти в лес, что-бы на вас не натолкнуться. – И с тем удалилась по своему делу. Мне странно было слышать сие.

Дождались мы, покуда Эмилия восвояси не ушла, и уж было совсем достигли цели, т. е. обоюднаго блаженства, но и тут туда и обратно проследовали: прежде кучер Данило, следом и Мартос, слуга мой.

– Должно быть, небеса посылают нам знак в остережение, – заметил я.

Маркиза на то возразила:

– Лишь упорство бывает вознаграждено.

Не спорю, сия поговорка справедлива. Но не в нашем с маркизою случае. Увы, увы и увы! Едва особливою ласкою (о которой аль-Масуил мечтал от Феаниры) маркиза вдохнула в меня желание, как упомянутый колдун, вновь с потухшим огарком, бормоча и завывая, поспешил под куст ракиты.

Маркиза, уже совершенно вся в пупырышках, лишь вздохнула, махнула рукою и помогла мне облачиться, что было любезно с ея стороны.

Вернулись мы в лагерь и остаток нощи проспали, как безгрешныя дети. Я теперь-же совершенно за себя спокоен – само провидение печется о моем целомудрии.

Поутру слуги наловили в ручье форелей, обнаружили в траве птичьих яиц и устроили нам скоропостижный фриштык. Сестрица все ворчала, де-я всех задерживаю, а я только-лишь ожидал, когда согреется вода для умывания. От холодной кожа у меня вся идет цыпками. Умываться же я почитаю за великое благо и стремление всякаго человека. Ежли человек что путнаго и изобрел, так это мыло и прибор умывальный. Сестрица моя вольна сколь угодно отрицать, однако-ж небольшая задержка из-за умывания явилась как-бы судьбоносною. Пока совершал я необходимый моцион и одевался по всем правилам ношения одежды, из рощицы прямо на нас выехала кавалькада, состоящая из предивных амазонок. Их наряд быв легкомысленен в плане декольте, однако-ж юбки по последней моде для верховой езды – с малыми фижмами, по плечам пущены газовые накидки в тон к волосам и масти лошади, что немаловажно. И у каждой, кроме вольно раскрытой груди и нагих рук, из-под юбки видно было по одной ножке в дамском стремени. И каждая таковая ножка столь была мала и изящна, что лишь кукольный мастер пошил бы на нее башмачки.