ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 26)
Они проехали по мосту через Каратал. Река вышла из берегов: прозрачно-синяя холодная вода с силой неслась вниз с растаявших ледников. Вдалеке, где должно было быть её устье, синели вершины предгорий Тянь-Шаня. Долго ещё рабочие тряслись среди камышитовых домов, но потом закончились и они, местность опустела. Всё чаще и чаще по сторонам дороги встречались пасущиеся отары овец с бегающими вокруг них собаками, такими же мохнатыми, как и овцы; с пастухами в тёплых халатах и меховых шапках, удобно расстилающими возле себя корпе[32] и накрывающими на них извечную еду кочевых казахов – вяленое мясо, золотистые шарики – бауырсаки[33] – и кумыс.
«И как они могут меховые шапки в такую жару носить! И халаты!» – Сколько лет они уже прожили в Талды-Кургане, а Витя до сих пор не мог привыкнуть к местным обычаям.
Пейзаж незаметно сменился – пожух, и без того жидкая трава поредела ещё больше, тополя и акации уступили место шарам перекати-поля, отары овец – диким козам. Вдоль дороги шли караваны верблюдов; они равнодушно жевали жвачку и тащили связки саксаула, серые тюки с овечьей шерстью; погонщики с натянутыми до самых глаз куфиями[34] восседали на них, как на тронах.
Наконец исчезла и степь. На смену пришли пески, сначала вперемешку со скудной растительностью и камнями, а потом остались одни барханы. Ветер раздувал пыль с их верхушек, двигая песчаные холмы, словно шквальные морские волны.
Витя представил, что он стоит на палубе корабля и смотрит вдаль – не на пустыню, бескрайнюю и опасную, а на огромный океан, такой же бесконечный, такой же опасный. Он приставил ладонь ребром ко лбу: так ему казалось, что он настоящий офицер. Вот он на капитанском мостике в белом мундире с золотыми погонами, а навстречу ему несутся огромные штормовые волны, спешащие поглотить его корабль и унести в морскую бездну. Вместо молчаливых степных курганников кричат белые горластые чайки, широко раскинувшие крылья над океаном, вместо далёких песчаных сопок – серебристые корабли-титаны. И вот он смотрит в бинокль на океан, видит впереди по борту рифы и командует: «Право руля!» Резкий морской ветер хлещет его по щекам острыми брызгами холодной воды, но он, конечно, стоит спокойно, мужественно справляясь со стихией.
«Брызги» вдруг стали резать глаза, а пустынный песок заскрипел на зубах.
– Тьфу! – Витя сплюнул за борт и сел. Остальные попутчики спали, мерно покачиваясь в такт машинному ходу. Кто-то прислонил голову к товарищу, кто-то обнимал свои колени. Его друг, Фарид, тоже спал, прижимая к себе свою котомку. Витя оглянулся: клубы песка и пыли за ними стояли столбом, идущую следом колонну машин не было видно. Он достал из котомки флягу деда и сделал пару глотков.
«Буду как дед. Моряком».
Нагревшаяся вода не освежила. Витя сел поудобнее, натянул до самых глаз шарф и прикрыл веки. Ему хотелось вернуться назад, в океан, там было так спокойно и ясно. Даже в шторм. Он вновь представил себе, как он стоит на палубе корабля, только в этот раз он возвращался из плавания, подходил к берегу.
«Принять швартовы!» – Витя отдавал приказ в рупор, и матросы бросались выполнять его команду. Они разматывали толстенные швартовочные канаты и закидывали их на пристань. Береговые моряки вытягивали за фалы канаты и восьмёрками наматывали их на кнехты.
«Стоять на швартовы!» – Вите нравилась быстрая и слаженная работа его команды. Довольный, он посмотрел на пристань. На берегу, немного позади всех, стояла девушка, держа в руках авоську с молоком. Очень красивая и очень худенькая, в простых босоножках, в голубом платье и белой косынке, из-под которой выбивались соломенного цвета пряди. Ветер задувал их ей на лицо, но она не отводила взгляд, не поправляла волосы. Она просто стояла и смотрела на Витю. В её глазах, холодно-голубых, серьёзных, светилось столько любви и одновременно грусти, что он не мог отвести взгляд и не хотел – в них таилась вся красота, которая только могла быть на земле. Его сердце замерло, он онемел. Казалось, его засасывает в пучину. Моряки уже пришвартовали корабль, а он не давал другой команды, не двигался с места. Для него уже не существовало ни моряков, ни океана, ни корабля, только эта девушка…
– Витя, Витя, просыпайся! – Фарид тряс его за плечо, Витя очнулся. – Ну ты и соня! Я тебя уже пять минут добудиться не могу! Все давно обедать пошли.
Витя отрешённо посмотрел на друга. Чёрные смеющиеся глаза и белозубая улыбка придавали его круглому лицу добродушное выражение.
– Слышь, ты, татарин, отстань. А то саблю наточу. – Витя, сонный, пытался пошутить.
– Эй, ты, мало в тебе татарской крови, можно подумать. Потом саблю свою наточишь. На-ка, хлебни. – Фарид протянул Вите курдючную флягу.
Витя послушно пригубил.
– Кумыс?
– Да, да, – опять широко улыбаясь, ответил друг. – Пей давай, не болтай.
Витя хлебнул ещё пару раз.
– Хорошо! Как вы это делаете? – спросил он, вставая.
– А это наш семейный рецепт, традиция, – пробасил Фарид, поднимая указательный палец вверх и передразнивая своего отца. – Но так и быть, тебе я расскажу, сынок. Как-нибудь. – И, довольный собой, он проворно спрыгнул с грузовика.
Витя соскочил вслед за ним. Не сговариваясь, они подняли борт машины и рванули в столовую автобазы.
После скорого обеда Витя и Фарид переоделись и поторопились на пятиминутку. В цеху было полутемно, свет еле проникал через грязные, облепленные песком окна под самым потолком. Тяжёлый запах машинного масла густо разливался по мастерской, пропитывая без того спёртый воздух.
Захар, в войлочной панаме, белой рубашке и яловых[35] сапогах, весь красный, мокрый от пота, держал в руках жёлтые, в масляных пятнах, бумаги и отмечал явку.
– Так, кто тут у нас опаздывает? – прикрикнул он, как только ребята показались на пороге.
– Тарасов! – откликнулся Витя.
– Айдаров! – крикнул Фарид.
– Сам вижу! Чё орёте?! – Захар что-то черкнул в списке. – Тарасов – в первый приямок, на смазку. Айдаров – то же самое, приямок номер семь. Вопросы?
Ребята молчали.
– Правильно, у матросов нет вопросов, – добавил Захар и тут же посмеялся над собственной шуткой. Потом вдруг замолк и скомандовал: – Шагом марш! А то из-за вас у меня простой! Головой мне отвечать будете за соцсоревнование!
– Ух, так и врезал бы ему! – процедил Витя сквозь зубы, как только они вышли из цеха.
– Рвач, что с него взять. Таких лучше не трогать, а то долго отмываться придётся, – ответил Фарид.
Витя довольно ухмыльнулся:
– Сам, что ль, придумал?
– Отец так всегда говорит, у него на работе тоже таких хватает.
Они подошли к яме. Грузовик уже стоял над приямком, молодой белобрысый водитель курил, прислонившись к бамперу.
– Ты, что ль, слесарь-смазчик? Вас что, прямо с третьего класса на работу забирают?
– Я вообще-то девять уже закончил, – возмутился Фарид.
– Смотри мне, чтоб без халтуры, проверю.
– Проверяй. – Фарид пожал плечами и стал спускаться в яму.
– После смены – как обычно, – бросил ему Витя и направился к своему рабочему месту.
«Девять классов закончил, – эхом отозвалось в голове Вити. – А я – семь. Со справкой».
– Слышь, салага, забодало уже ждать тебя на жаре! – рявкнул чернявый шофёр Вите из распахнутой настежь кабины грузовика. – Поторапливайся давай. Мне ещё на целину ехать.
Витя молча спустился на дно ямы, чувствуя, как краска заливает его лицо.
– Готов! – крикнул он снизу.
Двигатель заурчал, грязное чёрное днище грузовика медленно скрыло солнце и лазурное небо. Через мгновение дышать стало нечем. Густой липкий пот заструился по лицу, шее. Рабочий комбинезон тут же намок и прилип к спине, будто запаяв тело в скользкий, противно тёплый кокон. Витя тыльной стороной ладони вытер пот со лба и прикрепил лампу к днищу ЗИЛа.
Водитель заглянул под грузовик:
– Ну, я пошёл.
– На ручнике?
– Поставил, ключи в машине, если что – посигналишь.
– Ладно.
Витя вставил шприц в амортизатор и начал вращать. Сухая грязь посыпалась на голову. Песок заскрежетал на зубах. Витя сплюнул и продолжил крутить шприц. Наконец из верхнего отверстия амортизатора показался солидол. Следом он промазал крестовины, шкворни, пальцы. И так четыре колеса.
Витя выбрался из ямы, вытирая руки о ветошь.
– Первая готова! – крикнул он и задрал голову к небу. Пронзительная синева ударила в глаза. Витя на секунду зажмурился, слёзы невольно покатились из глаз. Каждый раз, глядя на небо, Витя поражался, каким же ярким оно казалось по сравнению со всем, что он когда-либо видел, будто это была единственная краска, единственная чистота на земле. Высоко над ним медленно кружил беркут.
– Красив! – восхитился Витя, наблюдая за его полётом. – А размах-то, размах…
– Сказал же, посигналь, а не ори, – рыкнул на него подошедший шофёр.
Витя нехотя оторвал взгляд от могучей птицы.
– Набрали молокососов! – Шофёр сплюнул, залез в кабину и съехал с ямы.
Следом за ним тут же въехал следующий ЗИЛ. Витя молча вернулся на своё рабочее место. Обливаясь по́том, он твердил, как молитву: «Лампа, шприц, амортизатор, крестовина, шкворень, палец».
Когда последняя за смену машина проехала над его головой и показалось чистое небо, Витя, измождённый, поднялся на ступеньку. Ноги не слушались, он сел на приступочек в яме. Одежда будто стала второй кожей – так сильно она прилипла к нему. Витя посмотрел на руки: чёрные, трясущиеся от усталости и напряжения, густо, без единого просвета, измазанные солидолом и грязью. Лёгкий ветерок скользнул по щеке, чуть освежил лицо. Стало немного легче, но заклинание ещё стучало в висках: «Лампа, шприц, амортизатор, палец…»