ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 18)

– Я буду маму и Сашку дома дожидаться. Если вернутся, поговорю с ними.

– Ладно, – вздохнула Галя. – Тишка, заканчивай давай, и пойдём.

Младшие стали собираться, а Нина подошла к рукомойнику. Мокрым пальцем зацепила зубной порошок из коробки, небрежно провела им по зубам, потёрла два передних и сплюнула.

«А если его там нет? Да, конечно, его там нет, и так понятно. Он отца ненавидит. Что тогда? Где искать? Может, мать найти и ей сказать? Да нет уж, придёт домой, тогда расскажу. Если Сашка сам не объявится к тому времени. Можно ещё по дружкам его поспрашивать… Галька с Тишкой не смогут, придётся самой идти. Или к тётке Вале мог убежать? А что? Мог. У тёти Вали как раз два сына, как раз обоим по пятнадцать. Куда ему ещё бежать?»

Она взяла гребень и попыталась расчесаться. Не тут-то было.

«Чтоб тебя!» – Нина посмотрела на себя в маленькое зеркало рядом с умывальником. Копна жёстких, густых, как щётка, белобрысых волос торчала в разные стороны. Она рванула гребешок. На пол упали два зубчика.

– Ну, мы пошли, – сказала Галя.

– Стой, – остановила их Нина. – Сходите сперва к тёте Вале. Может, он у них. И на-ка, стригани. – Она протянула Гале портновские ножницы и наклонила голову над помойным ведром.

– Под ноль?

– Нет, как обычно, по-быстрому. – Нина зажала рукой хвост на макушке.

– Не жалко тебе?

– Быстрей давай, не болтай.

Галя прижала ножницы к затылку сестры и подрезала густые вихры у самых корней. Волосы, словно обрубленная солома, упали в ведро.

– Так-то лучше, – сказала Нина, выпрямляясь, и провела рукой по обстриженному затылку. – Хоть башка дышать будет. – В общем, давайте быстро.

Нина вернулась в горницу и посмотрела в окно. Галя держала Тишку за руку и что-то ему рассказывала, братишка смеялся. Сестра потрепала его белёсые жиденькие волосы. Изо всех них, четверых детей в семье, Тишка был самым светлым и самым… тихим. Точнее, он был единственный такой тихий в их семье. Слишком маленький, слишком незлобивый, никогда не мог дать сдачи – и в кого он такой пошёл? Нинке самой пришлось разбираться с его одноклассниками, чтобы его не задирали.

Она проследила, как брат и сестра вышли за калитку. Ей жутко хотелось пойти самой, а не сидеть дома. Она бы слетала к тёте Вале за минуту – Галя же с Тишкой будут идти к ней полдня. Но другого выхода не было, ведь брат мог вернуться в любой момент.

– Я буду дома ждать, – сказала она вслух и перекрестила Галю с Тишкой. – Всех.

Быстро справившись с хозяйством, Нина села возле окна и стала наблюдать за улицей. Дорога пустовала, только изредка пробегали дети, предоставленные на каникулах сами себе. Она начала ходить по горнице взад и вперёд, заложив руки за спину, то и дело поглядывая на часы-ходики. Гирька поднялась до середины.

«Я так и знала, что они замедляются, когда гиря поднимается», – подумала она, со злостью уставившись на часы, будто стараясь силой взгляда заставить их идти быстрее.

Время замерло. Нина сосредоточилась на стрелке. «Неужели сломались совсем?» – Она уже решила их перезавести, как неожиданная мысль мелькнула в её голове: «А может, он уже вернулся? Лежит там себе на чердаке и дрыхнет. Конечно! Как я сразу не догадалась! С уличной лестницы забрался, делов-то!»

Нина вышла в сени. Мурка, удобно устроившись клубочком на чердачной лестнице, сверкнула в темени зелёными глазами на звук открывающейся двери, но, распознав своих, тут же вернулась в дрёму.

– Устала небось за ночь-то? – спросила Нина, погладив её по мягкой шёрстке. – Ну, отдыхай, отдыхай.

Поднявшись по ступенькам, она откинула дверцу на чердак. Тотчас сени пронзил яркий луч света, взбудораженные пылинки закружились в воздухе, переливаясь в солнечном свете будто золотая пыльца. Пряный аромат свежевыструганного дерева, насквозь пропитавший чердак, медленно влился в её ноздри, обволакивая, словно тягучий мёд. Нина глубоко вдохнула, пытаясь вобрать в грудь как можно больше этого любимого запаха. Кошка недовольно спрыгнула с лестницы и куда-то ускользнула. Нина поднялась выше, осмотрелась. Чисто, без единой складки застеленная койка стояла нетронутой. Яркий свет проникал на чердак через окно, необычно большое, почти в четверть стены, и освещал груду янтарно-пшеничных опилок и стол с верстаком, стоявший вплотную к окну.

«Дорубил окно всё-таки», – думала Нина, отмечая, как здесь всё преобразилось.

«И стекло сам вставил?» – продолжала она размышлять, подойдя к столу.

Её внимание привлёк вырезанный из дерева миниатюрный комодик с выдвижными ящичками.

«Ничего себе! И это сам сделал! – Поколебавшись с секунду, Нина не удержалась и открыла верхний. В ящичке аккуратной стопочкой лежали потрёпанные, но бережно разглаженные купюры по рублю и блокнот. Нина пересчитала деньги. – Пятнадцать рублей. Ого! Это он столько уже зарабатывает!»

Нина открыла блокнот – желтоватые рыхлые страницы были испещрены аккуратными записями в столбик:

«27 марта – Карпыч – скамейка – за доски для крыльца – в расчёте;

9 апреля – Михалыч – короб – 2 руб. – в расчёте;

15 апреля – Ванька – пестерка[23] – 3 руб. – в расчёте».

Нина положила всё обратно ровно, с любовью провела ладошкой по столу, по комодику. На что бы она ни смотрела, что бы она ни трогала, всё её восхищало. Казалось, что каждый предмет был особенным, каким-то умным; даже лежали вещи как-то продуманно, точно; и всё пропиталось солнцем и запахом свежеструганного дерева.

На верстаке она увидела ещё одну вещицу.

«А, так это шкатулка, на заказ», – подумала Нина и подошла.

Между тисками, встроенными в верстак, и инструментами, подвешенными к стене, стоял маленький сундучок. На крышке были вырезаны молодые берёзки, деревца – будто живые: стволы тоненькие, с чечевичками, а листочки друг к другу так и жмутся, словно на ветру трепещут. А по центру сундучка, между деревьями, – тропинка, а на ней выжжена девушка, идёт в берёзовую рощу, худенькая, в платье, босиком, с длинными распущенными волосами. Нина зачарованно погладила шкатулку, пробежалась пальчиками по листьям берёзок, по волосам девушки.

– Будто живое всё… – прошептала она и стала ощупывать кустики земляники с ягодками, высеченные по бокам шкатулки, как вдруг её пальчики наткнулись на замок. Нина взяла шкатулку, потрясла ею в воздухе и услышала внутри лёгкий стук. Она закусила губу.

«Хоть бы одним глазком взглянуть… Где же ключик? – Нина окинула взглядом верстак, инструменты, вернулась к письменному столу, заглянула в каждый ящичек, но ничего не нашла. – Шило! Шило подойдёт». – Она воткнула толстую длинную иглу в замочек, повертела из стороны в сторону, и… что-то щёлкнуло.

Затаив дыхание Нина подняла крышку. На дне лежала маленькая бордовая бархатная коробочка. Нина открыла её. Крошечные розовые камушки на тонких ажурных дужках-стебельках блеснули, заиграли в свете солнечных лучей.

– Ух ты! Золотые, поди… – восхищённо прошептала она и вытащила серёжку. К ней прицепилась вторая и повисла на скреплявшей их ниточке.

«Надо примерить». – Нина огляделась по сторонам. Простая деревянная свежевыструганная койка, чурбаки, заготовки досок. Зеркала, конечно, здесь и не могло быть.

«Быстренько посмотрюсь и обратно», – решила она и побежала с чердака вниз, зажав серёжки в кулаке.

Большое зеркало маминого шифоньера отразило худую белобрысую девочку в выцветшем ситцевом платье с надшитым подолом. Нина подошла поближе и приложила серёжку к уху. Камешек задорно сверкнул, будто подмигивая. Ей показалось даже, что она изменилась, стала похожей на девушку, а не на пацанёнка. Её серьёзные голубые глаза засияли, повеселели, она улыбнулась.

Вдруг с улицы раздалось протяжное мычание. Нина подскочила к окну. По дороге шагал паренёк, щуплый, растрёпанный, весь какой-то разболтанный, в серых холщовых штанах на подтяжках. Он вёл за собой тощую корову. Та медленно шла по пятам хозяина и мотала хвостом из стороны в сторону, отгоняя оводов. Когда они поравнялись с домом, Нина узнала его. Это был Мишка, сын Андрея Михайловича, того самого, которого сосной давеча придавило. Отец до сих пор лежал в больнице, в Харовске, а мать Мишки ещё при родах умерла. Вот и остался он дома один.

«Проспал, видать. Корову не успел вовремя отправить на пастбище. Вот теперь и ведёт её один, – думала Нина с жалостью. – Лишь бы отец его выжил. А то мама сказала – в интернат отправят, коли тот помрёт. Нет ведь никого у него больше».

Мальчик с коровой скрылся из виду, и Нина вновь уставилась на дорогу.

«Ой, а чё я, тетёха, сижу? Он же с Сашкой дружит! Может, знает что». – Она вскочила, внезапно осенённая этой мыслью, сделала шаг назад, к дверям, но тут же резко передумала и со словами «А, некогда!» открыла ставни, ловко выпрыгнула из окна и босиком побежала за Мишкой.

Догнать его не составило Нине никакого труда. Казалось, он двигался так же медленно, как и часы в их доме.

– Мишка, у нас Сашка сбежал! Ты, может, знаешь, где он?

– Знаю. У нас он. Был, – ответил тот, отрывая от земли красные, воспалённые глаза.

– У вас? Был? А где сейчас?

– Ушёл. Сказал, к деду пойдёт.

– К Ивану?

– Этого он не говорил.

– А, найду! – крикнула Нина и побежала. Потом вдруг резко остановилась посреди дороги и спросила: – Как отец-то?

– В больнице.

– Чего говорят-то?

– Молчат.

– Дак ты это… Заходи к нам.