ЕЛЕНА ГРАНЕВА (ОУЭНС) – Горький вкус соли. Дилогия (страница 1)
Елена Гранева
Горький вкус соли. Дилогия
Горький вкус соли
Вологодская область, станция Лесоповальная
День сегодня предстоял необычный, как его назвала мама – большой день, – первое сентября. Сашка, первым из всей ребятни, уходил в школу, в первый класс. Нина, конечно, не шибко была этим довольна, но её никто не спрашивал. Как она успела понять к своим пяти с половиной годам, из школы выходили «люди», поэтому она была важнее, чем смотреть за хозяйством и за детьми.
«Хоть ты человеком будешь», – напутствовал папа Сашку, вручая ему новенький портфель, и означало это, что они, малышня, совсем к людям не относятся, а станут получеловеками, когда, как Сашка, пойдут в школу, и полноценными людьми, когда закончат. А покамест они не люди, никто с ними валандаться не собирается. Значит, Нинке надо было ждать ещё два года, Гальке – три, а Тишке – целую вечность: все шесть.
Отец давно ушёл на работу, на лесоповал. Мама, собрав всех четверых ребятишек за завтраком, объявила, что, коли день сегодня праздничный и в школе будут делать фотокарточки, они с отцом решили: пусть и остальную ребятню на карточку снимут. Специально по такому поводу на их станцию приедет фотограф, будет у них дома в одиннадцать часов и после них прямиком направится в школу – поэтому он заранее попросил его не задерживать. А коли такое дело, что никого из старших не будет дома, Нине поручается нарядить младших, Гальку и Тишку, и приготовиться. Мама же заскочит с работы только на пять минут, как раз к тому времени, когда подойдёт фотограф.
– Угу, – вздохнула Нина, хлебая жидкую кашу.
Целый день провести дома без Сашки было скукотой. Но, как говорила мама, он и так задержался на целый год, уськая[1] Тишку, и потому идёт в школу поздно – в восемь лет. Младший брат за год подрос, стал вполне себе большим ребёнком, мог ходить и даже лопотать, так что старшего, Сашку, можно было наконец-то отпустить в школу.
Нина украдкой посмотрела на старшего брата. Тот нахмурился, отчего казалось, что все веснушки разом прыгнули ему на переносицу, и вымакивал тарелку мякишем ржаного хлеба. Белобрысые короткие вихры, мокрые – видимо, брат их намочил, чтобы не топорщились, – один за другим подсыхали, отсоединялись от приглаженных волос и, как обычно, вставали торчком.
«Ишь, важничает, – недовольно думала Нина. – В школу! Небось нос воротить начнёт».
Мама взяла свою большую сумку, тяжёлую, со вчерашней магазинной выручкой, обернулась на пороге и сказала:
– Дак, Нинка, слышь, чего говорю-то? За старшую ты, значит, нонеча[2].
– Угу, – буркнула Нина в ответ.
– Придём с работы поздно, как обычно. Пообедайте, поужинайте сами, меня с отцом не ждите.
– Добро, – в этот раз ответил Саша, вставая из-за стола. – Мальчишки сказывали, что в первый день тягомотины не будет, так что к обеду ворочусь, накормлю всех.
– Нинка!
– А́у! – отозвалась та, отрывая голову от тарелки.
– Печь, главное, не трогайте. Давеча только уложили, глина не обсохла ишшо.
Нина кивнула:
– Не будем.
– Ну, с богом, – мама перекрестила ребятню и вышла из дома.
Сашка тут же заторопился, поставил плошку в раковину:
– Нинка, уберёшь со стола после малышни-то? Как бы не обзевать[3] в первый день.
– Ты пошто спрашиваешь-то? – спросила Нина, будто взрослая.
Сашка улыбнулся, проходя мимо, потрепал её по коротко стриженным волосам и ушёл в горницу.
Нина с тоской посмотрела на Гальку и Тишку. Сестра уже заканчивала, так же тщательно вымакивая донышко тарелки хлебом, а Тишка ещё возился.
«Будет полчаса вымнать[4] с кашей. Пока совсем не остынет. Всё равно ведь не съест», – думала Нина, глядя на братика.
Она пересела на Сашкин табурет, взяла у Тишки ложку и сказала:
– Ну, давай, Тихон-Тихонюшка. Ложечку за маму, ложечку за папу…
Тишка, довольный вниманием сестры, послушно открывал рот.
На кухню вернулся старший брат. В школьной форме: белой рубашке, брюках со стрелочками, подпоясанными чёрным кожаным ремешком с пряжкой.
– Нин, – позвал он.
– Дак чего-о?
– Дак пошёл я, – сказал Сашка, замявшись. – Огляди хоть меня. Первый же день.
– Пошто тебе модничать-то? Дак и дождь был давеча. Дорогу развезло, штаны все перемажешь, – ответила Нина. – В сапоги заправь.
Сашка выглянул в окно. Узкая склизкая тропинка во дворе размокла, трава прижалась к земле под тяжестью крупных капель. Он прислонился к стеклу, пытаясь увидеть сельскую дорогу, но, как ни старайся, её отсюда не было видно: широкий чёрный штакетник да кусты черноплодки с тугими зрелыми гроздьями вдоль забора скрывали обзор. Сашка вздохнул и подмигнул Тишке:
– И ведь даром что пятилетка, всё-то она знает, смотри-ко! Ты не бери в голову, братишка, девчонки – все воображули. Нинка-то наша, ишь, важничает, что её старшо́й назначили.
Тишка заулыбался ещё пуще, засучив ножками под столом.
Сашка бросил Нине напоследок:
– К печке не суйтесь. И в огород пойдёте – осторожно тамотка: глиняную яму обходите сторонкой, развезло небось после дождя – может кромка обвалиться. Я к обеду вернусь, не успеете соскучиться.
Едва за ним захлопнулась дверь, Нинка, оставив Тишку, подскочила к окошку. Вскоре на тропинке во дворе появился Сашка, в картузе, с заправленными в резиновые сапоги брюками. В руке новый портфель, дерматиновый, коричневый, с блестящей застёжкой. Как только за ним закрылась мокрая, почерневшая от ночного дождя калитка, Нина было поникла, но тут за спиной раздался детский голосок:
– Ника…
Она обернулась. Тишка смотрел на неё своими большущими голубыми глазами и широко улыбался. Разве можно было на него сердиться? В конце концов, он не виноват, что старший брат ушёл в школу. К тому же Сашка честно отнянькался со всеми ими тремя, теперь настала Нинкина очередь.
– Тишка, хватит рассусоливать. Остыло уже, поди, – вздохнула Нина, подсела к нему и принялась кормить его с ложки сама.
Еле-еле впихав в него остатки каши, она утёрла брату личико, помогла слезть с табурета с горой думок на нём, и они направились в горницу.
Галька, сидя на кровати, расчёсывала тряпичную куклу, напевая ей какую-то незатейливую песенку.
– Тебе что, Тишки вместо ляльки не хватает? – спросила Нина. – Одевайся давай. Я покамест соберу его.
– Как одеваться-то? – спросила Галя.
– Дак фотограф придёт. Баско[5] чтоб, значит.
Галька слезла с высокой кровати и открыла шифоньер.
– Новые платья, что ли, можно?
– Дак можно, поди. Доставай.
Галя достала два одинаковых платья, синих, в белый горошек, с воланчиками, пошитых им тётей Валей для праздников.
На братика Нина надела белую рубашку, чулки и чёрные короткие штанишки, искусно переделанные всё той же тётей Валей из старых Сашкиных брюк. Наконец все были в сборе: Нина открыла дверцу шифоньера и оглядела всех троих в зеркале. У всех носики-кнопочки, она с Галькой почти одного роста, только у той волосы потемнее, чем у Нинки, а у Тишки вообще вместо волос едва проглядывающий пушок; у неё, одной из семьи, нет конопушек, а всех остальных, как говорила мама, «мухи приметили».
«Мама скажет, баско всех одела», – решила Нина и посмотрела на будильник. На часах было полдевятого. А фотограф придёт в одиннадцать.