Елена Граменицкая – Эффект Эха (страница 9)

Кто-нибудь да ответит, британцы не лишены чувства юмора.

Потом набрала номер Павла Михайловича и облегченно вздохнула – все хорошо, Вера Артуровна переведена из реанимации в обычную палату.

Эта новость наполнила душу теплом и прогнала страшилки, успевшие соткать паутину на притолоке.

– Можешь ее навестить! Сегодня посещения до шести. Седьмой этаж главного корпуса, палата 11, от лифта налево до рекреации и снова налево. Не прощаюсь, – сказал травматолог и отключился.

Жизнь, не лишенная чувства юмора

Стоило подняться на нужный этаж больницы, Оля остановилась в нерешительности. Мысли ее по-прежнему занимала работа.

Строились схемы, проигрывались сценарии торжества. Указанный Павлом маршрут бесследно исчез из памяти.

Выйдя из лифта, Оля попыталась вспомнить номер палаты.

«Ты можешь все на свете забыть, но только не нас», – прошелестел голос в Олиной голове.

– Чур меня, чур! Изыди!

Змея в черном оказалась права, весь день Оля только о ней и ее женихе в балетных тапочках и думала.

И куда теперь идти?

Повернув от лифта седьмого этажа направо, она столкнулась с травматологом Куприяновым лицом к лицу.

Пашка – «промакашка» совсем не изменился. Усы он начал отпускать еще в классе девятом, на зависть юнцам с пушком над верхней губой. Усы шли ему невероятно, придавали авантюрности и мужественности. За глаза девочки называли Пашку Котом, но дразнили всегда по-доброму. Котом он был очень ласковым, отзывчивым и совсем не гулящим. Настоящим котом-домоседом и котом ученым, потому что корпел над подготовкой в первый Мед и днем и ночью. И не зря – поступил с первого раза.

Так и сейчас роскошные рыжие усы бросились в глаза в первую очередь. Павел Михайлович слегка раздобрел, полысел, и салатовый цвет униформы делал его похожим на свежий, налившийся на грядке огурчик.

– Молодец, что пришла. Только я куда сказал повернуть? Налево, а не направо. Бабушку твою сейчас повезли на обследование, подожди ее у палаты.

Ольга замялась и вопросительно взглянула на Павла. Он усмехнулся.

– Голова – решето, да? Надо отдыхать и витамины пить. Палата номер 11, два раза налево шагом марш, – и полетел по своим неотложным делам.

Следуя номерным указателям, Оля попала в небольшой бокс с душевой, туалетом и двумя смежными палатами. Современная больничная планировка наконец-то повернулась лицом к людям.

Сделав глубокий вдох, ну, была – не была, постучала в дверь.

– Входите, отрыто! – послышался задорный девичий голос.

Оля перешагнула порог.

Вера Артуровна получила койку у входа. Об этом можно догадаться методом исключения, остальные две кровати были заняты.

Девушка азиатской внешности, чей голос пригласил ее войти, разочарованно уткнулась в толстый журнал, ждала она явно не Ольгу.

Еще одна больная, полностью загипсованная и напоминающая египетскую мумию, застыла в нелепой позе – растянутая ржавыми с облупившейся краской блоками, словно препарированное энтомологом насекомое. Рука, закованная в гипс, висела на одном блоке, ноги держались на двух других, утяжеленных противовесах.

Увидев Олю, женщина-насекомое слегка дернула рукой, противовесы тут же пришли в движения, вызывая жуткий металлический скрежет и хаотическое движение нижних конечностей.

«Больничку облагородили, а на инструментарии сэкономили. Средневековье какое-то» – подумала Ольга и испуганно отвела взгляд.

– Я к Вере Артуровне. Не скажете, где ее тумбочка?

Узкоглазая чернявая девушка отложила журнал в сторону и спустила на пол забинтованную ногу.

– Вот эта, у холодильника. А вы кто ей, родственница?

Ольга попыталась найти подходящее определение.

«Та, что чуть не угробила старушку», явно не подходило, хотя являлось правдой.

– Дальняя родственница. Очень.

Эта лазейка нарисовалась в последний момент. И как оказалось, довольно глупая, потому что в ответ раздался язвительный смешок:

– Ну, надо же. А мы решили, что бабушка одна на белом свете живет. Что сиротинушка она, наша Вера Артуровна.

Не чувствуя подвоха, Ольга достала из сумки пакеты с соком, творожок и несколько яблок.

Девушка запахнула на груди цветастый велюровый халат, и, опираясь на спинки кроватей, подковыляла ближе, присела на койку, принадлежащей Вере Артуровне.

– У вас перелом? – Оля постаралась быть участливой и вежливой.

– Хуже, мениск выскочил. Меня Римма зовут.

– Ольга.

Аккуратно разложив гостинцы, Оля отступила к стене. Стул в палате был в единственно числе, задвинутый под кровать загипсованной женщины.

И Римма, внимательно следящая за Олей, не предложила им воспользоваться.

Римма бессовестно разглядывала посетительницу. Хитрые глазки – бусины ощупали Олин костюм, просканировали сумочку и сапожки в бахилах, брови девушки завистливо взлетели.

«Кого она мне напоминает?» – пыталась припомнить Ольга. – «Ну конечно, баскака, сборщика податей из мультфильма. Бегающие жадные глазки, лунообразное лицо, причмокивающие губки, наверняка думает:

– «Так- так, модная штучка явилась, а сама я в плюшевом халате хожу».

Только Ольга оказалась далека от истины.

Всплеснув руками, Римма закачалась из стороны в сторону, словно болванчик.

– Дальняя родственница. Понятненько. Была бы близкая, знала, твоя бабушка без крыши над головой живет, милостыню просит. У киосков с протянутой рукой каждый день стоит! Подайте копеечку-две. Это мы, блин, демократию такую построили. Одни в шелках, другие в долгах. Чтобы я свое матери слово злое сказала? Или куска хлеба лишила? А ваши родственники старуху на улицу выгнали. Алкаши проклятые, а мож и коммерсанты! Загнали бабкину квартиру втридорога. А эта деловая, пришла, не при делах, вся с витрины упакованная, и не знает ничего. Творожками откупаешься? Яблочками?

Такого поворота Ольга не ожидала. В горле невольно затвердел комок – не продохнешь.

Римму несло, она бубнила и бубнила с непроницаемым плакатным лицом, все мировое зло возложив на плечи таких безответственных людей как Ольга Миро.

Брошенные дети, обманутые старики, воры – чиновники, оборотни в погонах, всех сажать, у всех все конфисковать, Сталина клонировать, чтобы никому неповадно было …забывать родителей.

Безликие, серые слова, нудный однотонный голос, как с трибуны.

Странно было это слышать от молодой девушки, она и коммунистов у власти не застала, не то, что Иосифа Виссарионыча. Может черно-белых фильмов пересмотрела?

И тут поток льющейся грязи прервал скрежет подвесных блоков. Женщина в гипсе снова дернулась, разом приведя в движения ржавую конструкцию. Она словно присоединялась к обвинению, или, наоборот, выражала немой протест.

Римма ойкнула, изменилась в лице, и, схватившись за больное колено, заковыляла к соседке по палате.

– Людмила, тебе помочь? Попить? Может утку? Или сестру позвать? Болит чего?

Загипсованная молчала, буравила глазами словоохотливую Римму.

Ольга слушала причитания сменившей мантию прокурора на рясу сестры милосердия девицы и недоумевала. Ритмичность ее голоса не поменялась вовсе, так-так—так, изменился лишь смысл произносимых слов.

Поправив подушку, подоткнув одеяло, дав соседке попить, девушка обернулась.

На ее губах уже играла улыбка. Лицо уже не было плакатным, Обычное узкоглазое, круглощекое.

– А как вы узнали, что бабушка в больницу попала? Заведующий позвонил?

Куда подевался враждебный запал в голосе?

Оля не ответила. Слишком быстрая смена декораций.

Злость клокотала в ее груди, готовилась вырваться наружу.

Она уже отступила от стены, собираясь взять реванш, но Римма ее переиграла. Всплеснула руками и опять закачалась болванчиком.