Елена Горелик – Времена не выбирают (страница 80)

— Захват нижнего города не рассматриваете?

— В нём нет особого смысла: та же осада, только наше положение будет несколько хуже, чем сейчас. А у них задача — разрубить гордиев узел одним ударом. Это как раз в стиле Карла.

— Сможете растолковать отборным солдатам, куда глядеть, кого высматривать и что делать?

— Да. И сама теперь стану заступать на караул по ночам.

— Вам нездоровится, Екатерина Васильевна.

— Алексей Степанович, если эти ребята проберутся в город, плохо будет всем. А я как-нибудь переживу.

— Вас, к слову, капитан Меркулов желал видеть, — сказал полковник, как-то странно посмотрев на неё. — Говорил, по поводу пленных.

— Где я могу его найти?

— Погодите, — полковник вновь сделался серьёзным. — Я ещё не ведаю о ваших соображениях, как вы намерены удерживать Карлуса у стен города, ежели диверсия либо штурм окажутся неудачными.

— Если диверсанты попадутся или вовсе не смогут пройти в город, у Карла уже будет подозрение, что кто-то из наших здесь, — усмехнулась Катя. — И тогда я покажусь на стене. У него ко мне личные счёты, так что после этого сидеть он у нас под боком будет либо до второго пришествия, либо пока Пётр Алексеевич его отсюда не выкурит. Злопамятный гадёныш.

— Ему уже не восемнадцать лет, — покачал головой Келин.

— А ведёт себя так, будто со времени нашей последней встречи даже немного помолодел. Ну да Бог с ним. Главное — не проворонить диверсионную группу. Они четырьмя пойдут, а нам и одной за глаза хватит, если вдруг что.

Полковник с усилием потёр виски кончиками пальцев.

— Егеря смогут помочь? — спросил он.

— Думаю, да. Вы можете запросить помощь. Даже если всего десяток наших пришлют, и то будет спокойнее.

— Я немедля отпишу и отправлю письмо в полой бомбе, как указывал государь… Что ж, положение у нас тяжёлое, однако не вовсе безнадёжное… А капитана Меркулова вы найдёте в магистрате. Драгун расположили в его окрестностях…

…Катя сама не знала, отчего не присмотрелась к этому человеку ещё там, на дороге. Наверное, слишком сильно ударилась головой оземь, так, что и дела не стало до окружающих. А зря.

Ничем не примечательный с виду человек, с овальным лицом, типичным для любого европейского народа — такой типаж она часто встречала в разъездах по миру, от Франции до Владивостока. Коренастый, седеющий, усатый, ростом ей по глаза. Ну, что поделаешь, если и в своём времени она нечасто видела людей выше себя… Но не внешность её поразила, а взгляд.

Так отец когда-то смотрел на маму…

О чём был разговор? Ах, о пленных шведах… Нужно их допросить? Нет смысла. Всё, что могут рассказать те шведы, Катя и без них знает. Пусть себе сидят в подвале и никому не мешают. Раненых уже перевязали. Офицеру, которому она тоже устроила сотрясение — дадут какое-нибудь снадобье, и пусть отлёживается на соломе…

Но, разговаривая о пленниках, он не переставал смотреть на неё… Катя чувствовала себя так, словно над заледеневшей пустыней, когда-то бывшей её душой, взошло тёплое весеннее солнце. И многолетние льды начали таять, расступаться.

Этот человек видел, что с ней некогда произошло. Понимал, что убитую душу воскресить не получится. Он попросту отдавал ей свою — возьми, мол, и живи.

Могла ли она принять такую жертву?

Могла ли не принять?

Из магистрата она ушла в состоянии, которое смело можно назвать словом «смятение». Для самокопаний было не самое лучшее время: на кону стояло буквально всё, ведь если Карл захватит Полтаву, то и ход истории резко изменится. Не случится оглушительного разгрома шведов, России придётся долго и муторно выковыривать «брата Карлуса» из Малороссии, причём, без какой-либо надежды на помощь союзников и с угрозой войны ещё и с турками. Потому город должен устоять, любой ценой, хоть при штурмах, хоть при вылазках диверсионно-разведывательных групп Хаммера… Но взошедшее над руинами её души солнце продолжало светить и греть даже тогда, когда она заперлась в отведенной ей комнатушке.

А когда тает лёд, течёт вода.

Катя не плакала с пятнадцатилетнего возраста. С того самого дня, когда случилось непоправимое. А сейчас по её лицу текли слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы возвращения к жизни.

…В эту ночь мало кому довелось нормально отоспаться.

Не спали в Полтаве: поручик лейб-гвардии Черкасова не могла, конечно, разорваться на четыре части, но весь день посвятила инструктажу самых толковых офицеров Тверского и Устюжского полков. Затем отправила их спать до полуночи, а сама честно попыталась справиться со своим сотрясением и переживаниями. Было от чего поволноваться.

Не спал драгунский капитан Алексей Меркулов, который, несмотря на солидный по тем временам сорокапятилетний возраст, снова чувствовал себя молодым и полным надежд.

Не спали «дикие гуси», которые решили, что сейчас самое время произвести ночную разведку на предмет распорядка полтавских часовых. Разглядывали стены и башни в бинокли — увы, у тепловизора давным-давно сдох от глубокого разряда аккумулятор, приходилось пользоваться дедовскими методами наблюдения.

Не спали пехотинцы Нёрке-Вармландского полка, которых, вопреки обещаниям, растолкали среди ночи и отправили охранять этих чёртовых англичан, вздумавших производить рекогносцировку в такое неподходящее время.

Не спали канониры корпуса Шереметева, стоявшего у села Крутой Берег. Днём сюда из города прилетела бомба с бумагами внутри, послание доставили генералу. Теперь пушкари ожидали ответа, чтобы перекинуть его в такой же бомбе в крепость.

Не спали и люди, готовившиеся в любой момент погрузиться в лодочки и тихонько переправляться на правый берег Ворсклы. Им не хватало только одного — пароля, по которому их распознают защитники города.

Не спал гетман Мазепа, только сейчас окончательно осознавший, во что сам же ввязался. Его положение не улучшится даже если Карл победит. А в этом — Господи, помилуй! — Иван Степаныч временами начинал робко сомневаться.

Не спал и сам Пётр, которому оставалось вести армию к Полтаве всего каких-то три дня. Он лучше всех понимал, что легко не будет, и готовился к любому варианту развития событий.

И только Карл спал в своей палатке, словно дитя. У него были хорошие предчувствия. Бог за шведов, а иначе и быть не может. Карта России уже расчерчена его рукой — кому какие земли отойдут в очень скором времени. «Брат Петер» не успеет подойти к Полтаве, как крепость будет взята.

Глава 17

И один в поле воин

— …Да, так и было сказано: «Иоанн Грозный, за жестокость прозванный Васильевичем». Может, и анекдот, но очень точно отражающий суть дела.

Кате было не смешно. А вот Пётр Алексеевич хохотал, и ещё как! Но выводы из услышанного он делать тоже умел, как бы не лучше прочих.

— Ясно, что мы для них некто вроде белых арапов, — сказал он, отсмеявшись. — Какое дело до имён варваров, коих надлежит в узде держать? Однако наши времена — совсем не те, что ваши, Катя. У вас могли послать их подальше — потому что за триста лет у них же полезного набрались, да и своего ума нажили. Мы не можем. Флот едва родился, армия, считай, тоже. Заводы с мануфактурами только заработали. Первые школяры ещё сопляки. А без сего нас за год сожрут… Они нам нужны. Пока нужны…

По большому счёту, он должен… нет — обязан был оставить её в Киеве, под охраной большого гарнизона и крепких стен. Но эта женщина снова проявила характер.

Железо в бархате. Как и прежде. Ничего не изменилось от того, что теперь она его жена и мать его детей.

Едва слышно звякнуло: Дарьюшка поставила поднос на стол.

— Я понимаю — ситуация требует, — мягко сказала жена. Не улыбка — тень оной коснулась её губ. — Но ты бы не пил столько кофе на ночь. Свалишься.

— Меня мудрено и ядром свалить, что там кофе, — он попытался свести всё к шутке, но сразу было видно: не получилось. — Сама бы ложилась, душа моя.

— Дети спят, — ответила она. — А я не могу.

— Тревожишься?

— При всём том, что я знаю — да, тревожусь. Всё изменилось. И может измениться ещё сильнее, хотим мы того или нет. Сейчас многое, если не всё, зависит именно от тебя… Знаешь, любимый, что бы ты ни решил, как бы ни поступил сейчас, я поддержу тебя во всём, до конца. Но позволь и мне исполнить свой долг — также, до конца.

— Небо не упадёт на землю, ежели ты в этот раз останешься в обозе под охраной. С этаким брюхом — да в госпиталь! — он привлёк её и усадил к себе на колени.

— Небо, может, на землю и не упадёт, — Дарья печально улыбнулась. — Случится кое-что похуже: я буду знать, что …недостойна тебя.

— Будто лекарей в армии больше нет! — возмутился государь.

— Есть, — согласно кивнула она. — Я даже офицерских жён к госпиталю приставила. Пока им работы немного, полотно на бинты резать да травы толочь. Но сам знаешь, что начнётся во время сражения. А если меня там не будет — что скажут о тебе господа офицеры? Свою жену, мол, спрятал, а наших запряг? Я на седьмом месяце, а там есть бабы и на последнем, вот-вот родить…

— Может, мне «Домострой» вспомнить, а, Дарьюшка? — с нехорошей усмешкой сказал Пётр Алексеевич, но глаза выдали: не мог он быть с этой женщиной по-домостроевски жёстким, бесполезно. — Мне останется и тебя от госпиталя удалить, и баб офицерских, чтоб толков разных не было.

— Значит, я тебя всё-таки недостойна…

— Вот упрямая! О себе не думаешь — подумай хоть о детях!