Елена Горелик – Времена не выбирают (страница 55)

Ну и что, что у неё за спиной несколько русских полков, какая-никакая артиллерия и два самодержца, недавно подписавших мирный договор между собой? Если шведы в Нарве настроены решительно, они откроют огонь и по переговорщику, за ними такое водилось.

Бомбардиры и стрелки на стенах были в полной боевой готовности: там поднимались тонкие дымки от тлеющих запалов. А над башней развевался шведский флаг — синее полотнище с желтым геральдическим узором. То есть Рудольф Горн либо активный участник заговора, и тогда придётся очень сильно извернуться, чтобы его переубедить, либо генерала разыгрывают втёмную. Остаётся надеяться, что мозги у него действительно есть, а перспектива стать невольным убийцей собственного короля и — при любом исходе дела — изгоем среди шведского дворянства приведут генерала в чувство.

Расчёт на то, что солдат в «цифре» привлечёт внимание командования гарнизона, оправдался. Довольно скоро — не прошло и десяти минут стояния под прицелом фузилеров на стенах — на одной из надвратных башен появились обер-офицеры в сопровождении нескольких солдат в сине-жёлтом и одного небритого типа в потрёпанном преображенском офицерском мундире. Катя не знала его в лицо, но догадалась с первого раза: бывший полковник Гуммерт, перебежавший — на свою голову — к шведам накануне Нарвской баталии. Его судьба оказалась незавидной в обоих вариантах истории. Там его повесили за переписку с русскими, здесь пока ещё нет, но явно держат «на подвале». Один из старших офицеров что-то сказал Гуммерту.

— Что вам угодно? — крикнул тот на ломаном русском языке.

— У меня послание генералу Горну от короля Карла, — по-шведски ответила Катя, опустив платочек и подняв над головой запечатанное письмо. — Его величество уполномочил меня передать сие генералу лично в руки.

На башне некоторое время шло обсуждение услышанного. Затем Гуммерта чуть ли не пинками погнали вниз, а несколько минут спустя ворота приоткрылись, пропуская шведского офицера явно невысокого ранга и двух солдат с ружьями. Эти остановились в нескольких метрах от парламентёра. Офицерик сделал пару шагов вперёд и протянул руку.

— Давайте, — небрежно сказал он.

— Лично в руки, — невозмутимо повторила Катя. — Я дала слово его величеству, что исполню его пожелание в точности.

Офицер окинул её насмешливым, оценивающим взглядом.

— Скажи генералу, — бросил он одному из солдат.

Тот послушно умчался назад, за ворота. Минут пять, пока он отсутствовал, офицерик продолжал оценивать Катю заинтересованным мужским взглядом. Его как будто не смущали ни внушительный рост дамы, ни ширина её плеч, ни странный пятнистый мундир, ни отсутствие каких-либо эмоций. Наконец бегом вернулся давешний солдат.

— Генерал приказал провести парламентёра на башню, — передал он.

— Прошу, сударыня, — нагловатый офицерик посторонился и нарочито вежливо указал ей в сторону ворот.

Столь же нарочито вежливо кивнув ему в ответ, Катя заложила платочек в нагрудный карман — так, чтобы он наполовину торчал наружу — и зашагала вперёд.

— Девица? — хмыкнул Таубе.

— Не просто девица, а та самая девица, — проворчал генерал, складывая подзорную трубу. — Ручаюсь, что это она столь прискорбным образом досаждала нам в прошлом году.

— Какие будут приказания, ваше превосходительство?

— Мне очень не нравится происходящее. И если я прав в своих предположениях, то придётся поступить так, как прикажет король… Между прочим — его величество вполне дружески беседует с русским царём. И если меня не обманывают глаза, ему вернули шпагу.

— Это мало похоже на то, что было написано в том письме, ваше превосходительство.

— Вот именно.

Рудольф Горн не был великим стратегом, его коньком являлась тактика. Что касалось организации обороны города, то тут мало кто мог с ним потягаться. Но выиграть войну он бы не смог, не обладая ни стратегическим мышлением, ни политическим чутьём… Если бы к стене подошёл русский царь, то на требование открыть ворота генерал ответил бы ему крайне резко, припомнив, что осеннюю кампанию тот не проиграл лишь чудом Господним. Но царь отправил парламентёра. Ту самую девицу, которая, если верить газетам, и сотворила сие чудо, пленив короля. А до того едва ли не в буквальном смысле вынудила гарнизон и обывателей Нарвы считать каждое зёрнышко. Относиться к оной с пренебрежением? Увольте, Рудольф Горн был кем угодно, только не идиотом.

Её провели на самый верх надвратной башни, где как раз и расположились старшие офицеры шведского гарнизона во главе с ним самим. Генерал несколько мгновений пристально разглядывал эту …даму. Обычно про невзрачных лицом женщин говорят: «Ничего особенного». Здесь «особенным» было буквально всё: холодный, бесстрастный взгляд, почти мужская фигура, нелепый пятнистый мундир с куцым, едва выглядывающим из-под пояса кафтаном, мешковатые штаны и короткие сапоги на шнуровке. Оружия при ней не было никакого, даже шпаги.

— Генерал, — она лихо, по-военному, щёлкнула каблуками и подала ему письмо.

— С кем имею честь разговаривать, сударыня? — Горн принял письмо и, глядя поверх него на девицу, машинально нащупывал печати.

— Сержант лейб-гвардии Преображенского полка Екатерина Черкасова, — представилась девица.

— Не знал, что царь Петер набирает в гвардию дам, — усмехнулся швед.

— Там, откуда я родом, это никого не удивляет, генерал.

Цветной воск влажно хрустнул под его пальцами. Развернув листок, Горн к своему неудовольствию прочитал следующее:

«Я заключил мир. Извольте не подвергать сомнению слово вашего короля и исполнить все условия, изложенные мною ранее. Если до заката флаг не будет спущен, а гарнизон не покинет город, я объявлю вас изменником.

Да, это писано рукой самого короля. Да, генерал видел своего монарха собственными глазами, пусть и в подзорную трубу. Но как быть с письмом из Стокгольма? Менее всего на свете Горну хотелось стать пешкой в чужой шахматной игре. Пока титулованные персоны изволят тягаться за три короны[43], солдаты вроде него рискуют головой.

Хотя, что тут гадать? Король — вот он, в пределах прямой видимости. А те господа сидят в Стокгольме.

— Бумагу, чернила и перо, — приказал Горн, после чего обернулся к девице. — Я дам ответ немедля.

Через несколько минут ему принесли требуемое. Положил чистый листок на услужливо подставленной папке для бумаг, начертал несколько строк, посыпал песочком, накапал воска со свечи и запечатал письмо своим перстнем.

— Сделайте ответную любезность, сержант, передайте сие моему королю лично в руки, — сказал он.

— Будет исполнено, генерал, — произнесла девица. — Что мне передать моему государю по поводу договора?

— Я исполню условия со своей стороны. Надеюсь, он в свою очередь исполнит ту их часть, которая зависит от него.

— Не сомневайтесь, генерал. Мы не заинтересованы в нарушении договора.

— Ещё минуту, — добавил он, заметив её движение к крутой каменной лестнице, ведшей вниз. — Что нам делать с тем типом, коего вы видели — вашим перебежчиком? Лично мне он не нужен.

— Roma traditoribus non premia[44], — последовал ответ, полный едва заметной, но довольно злой иронии.

— Кто же в нашем случае Рим? — усмехнулся генерал.

— Неважно. Предатель в любом случае предатель. Но если вас не затруднит, передайте Гуммерту, что его семейству ничего не угрожает…

— А девица не так проста, как казалось, — криво усмехнулся Таубе, провожая её взглядом в подзорную трубу — когда дама пересекала поле в направлении русского войска. — Охотно верю, что именно она скрутила его величество там, в лагере. Но кто отдал ей приказ? Я не верю, что царь Петер решился бы на такую авантюру. Риск был слишком высок.

— Вряд ли мы когда-нибудь узнаем правду, — недовольно констатировал Горн. — Приказ по гарнизону — готовиться к выступлению из города. В четыре часа пополудни выходим с развёрнутыми знамёнами, под барабанный бой и с оружием… Спустить флаг!

…Речь Посполитая, Саксония и Пруссия не без торга согласились пропустить через свои земли уходящих домой шведов. Дания осталась пока в стороне, но будучи связана договором со Швецией, заключённым ещё в прошлом году, не стала возражать. Этот раунд военного противостояния был окончен. Часть шведских пехотинцев — отборные полки, каролингеры — грузились на корабли и готовились отплывать в коронные земли морем. Потому что над Ригой уже развевался русский флаг.

Церемонию передачи власти обставили с такой помпой, что могли бы позавидовать некоторые коронации. Старшие офицеры выписывали шпагами сложные фигуры, приветствуя друг друга. Затем со всем возможным уважением спустили шведский флаг, после чего подняли русский. Затем Пётр Алексеич сказал речь — на немецком, так как подавляющее большинство населения Риги составляли остзейские немцы. Государь публично объявил, что берёт население Ингерманландии, Эстляндии и Лифляндии под свою защиту, и присовокупил пункт про снижение налогов на ближайшие пять лет. Неизвестно, какая новость понравилась публике больше, но речь царя была встречена с энтузиазмом.

«Немезиду» сейчас было не найти: будучи одетыми в парадные полковые мундиры, они «потерялись» в рядах Преображенского полка. У всех гостей из будущего волосы отросли до приемлемой по текущим временам длины, большинство парней по местной моде отпустили усы. Секрет был прост: перед вступлением в Ригу Пётр Алексеич вызвал Евгения и сказал ему: «Спрячьтесь». Понятно было, что речь не об игре в прятки. Следовало максимально слиться с фоном, что для опытных диверсантов-разведчиков не составило большого труда. Предосторожность не лишняя: здесь слишком много чересчур любопытных глаз. Тем более, что оставалось сделать ещё одну крайне важную вещь — проводить его величество короля шведов, готов и вендов Карла Двенадцатого за пределы России. Это самое «за пределами» начиналось едва ли не за околицей города, и там «брата Карлуса» ожидали его гвардия — драбанты — и полки Шлиппенбаха.