Елена Горелик – Курсом зюйд (страница 10)

Тем не менее, вновь на горизонте возникла фигура бывшего великого вазира Балтаджи Мехмеда-паши. Обратившись к янычарам, он призвал не слушать негодяя Нуман-пашу, который продался франкам за их презренное золото, чтобы возвести на престол десятилетнего мальчика и самому править за него. Некоторое время янычары колебались, но всё решил Морали Ибрагим-паша, который приказал кораблям подойти на минимальную дистанцию ко дворцу и открыть орудийные порты. Среди янычар пересказывали предупреждение капудан-паши — мол, если мятежники сложат оружие до первого выстрела с кораблей, они будут прощены. Если после — не видать им пощады. Яснее выразиться было невозможно, и потому янычары вняли голосу разума и бывшего вазира. Голову Нуман-паши в срочном порядке отделили от туловища и доставили султану в качестве повинной.

Мятеж был оперативно подавлен, а не менее оперативно подсуетившийся Балтаджи Мехмет-паша снова стал вазиром. Верных людей надо награждать.

Принца Махмуда дядя убивать не стал: пока у него самого нет живых сыновей, племянник оставался единственным наследником рода Мехмеда Фатиха. Но принца заперли в роскошной комнате, допуская к нему лишь немых слуг и пару пожилых учителей. Нетрудно было догадаться, что судьба мальчика, буде у Ахмеда явятся здоровые сыновья, могла повиснуть на волоске. Закон всё того же Мехмеда Фатиха предписывал по восшествии на престол избавляться от родственников мужского пола. С некоторых пор закон смягчили, и это немедленно привело к череде переворотов, как удачных, так и не очень.

На сей раз Ахмед отделался испугом. Посол России Пётр Толстой, ранее писавший канцлеру Головкину: «А предуготовление к войне чинят немалые и являются ко мне не зело приятны», — теперь депешировал в Петербург о том, что султан, хочет или нет, а должен будет начинать заваруху. Такова была его плата за то, что удержался на троне, пришлось пообещать янычарам и военачальникам новый поход против неверных. И что подогреваются эти настроения щедрыми золотыми россыпями из рук французского посланника барона де Ферриоля. «Мыслю я, купно с цесарским посланником Иваном Тальманом[3] надобно держаться», — писал Толстой, так как предполагалось, что турки традиционно арестуют посла страны, которой объявят войну, а австриец найдёт способ быстро оповестить об этом. Фон Тальман был в этом солидарен и обещал русскому коллеге сделать всё возможное, чтобы весть о войне пришла в Петербург как можно скорее. Тем более, что француза он тоже терпеть не мог.

Но пока выступать в поход против России турки не торопились. Они ждали. Ждали весны, обещанных французами денег, кораблей и военных инструкторов, сбора и подвоза припасов. А ещё — они ждали добрых вестей о том, что султан севера, Карл, свободен и вновь стоит во главе армии.

Интермедия.

— Что означает усиление караулов, брат мой?

— Ничего хорошего. Вас собираются, прошу прощения, освобождать.

— Ничего не имею против свободы, однако, для чего сие? У меня остался лишь флот, армии больше нет.

— Иной раз и флота довольно. А за армией дело не встанет. Ради того, чтобы досадить нам, и своих солдат вам подкинут.

— Честно говоря, предпочёл бы ваших, брат мой. С ними я скорее добуду немеркнущую славу, чем с какими-то жалкими французами, которых бьют даже австрийские увальни.

— Своими я и сам покомандую. А вам я бы советовал вспомнить собственные слова насчёт наших разногласий и прочего.

— Я всё прекрасно помню. Но неужели мне нельзя немного помечтать?..

3

Чем дальше шло расследование, тем сильнее у «Холмса» крепло подозрение, что взрыв парового котла на флотской лесопилке был отвлекающим манёвром.

На чём Юрий Николаевич основывал свои выводы? Вроде бы ни разу не наткнулся на что-то, однозначно указывающее в этом направлении. Но мелкие намёки, словесные и вещественные, рассыпанные то тут, то там — словно мыши нагадили — складывались именно в такую картину.

Кто выигрывал от приостановки работы лесопилки на несколько дней? Собственно, никто. Там и так собирались ставить второй котёл, просто немного ускорили темпы его установки. Со здешними сроками постройки кораблей задержка в полгода или даже год была практически в пределах нормы. А вот шумиха, и отвлечение всех наличных дознавателей на это дело… Кто-то очень хорошо знал, что Пётр Алексеевич весьма болезненно воспринимает любые нападки на флот. Так как поджечь готовые или строящиеся корабли не получилось бы ни при каких условиях — уж поверьте, там охрана даром свой хлеб не ела — то оставалось произвести атаку на менее охраняемый объект. Лесопилку, то бишь. Тем более, там и паровой котёл в наличии, а то, что эти штуки при определённых условиях умеют взрываться, уже знали. Одним словом, идеальная цель для…отвлечения внимания.

Отвлечения — от чего?

С этими выводами он и явился пред светлые очи государевы, причём подгадал так, чтобы и Дарья была рядом. В отсутствие командира и Кати она оставалась единственным человеком из своих, имевшим хоть какое-то влияние на Петра Алексеича. Тот за последние полгода умудрился рассовать свой «малый тайный совет» по самым разным углам планеты. Женя Черкасов где-то на пути в Тобольск, едет губернаторствовать и расселять на подведомственной территории пленных шведов. Катя с мужем — в Копенгагене, занимаются дипломатией. Орешкин погиб под Полтавой. Вася Корчмин, едва оправившись от ран, снова крутится в Новгороде около Якова Брюса, они там что-то по артиллерийской части опять внедряют. Здесь остался разве что Артём, но у него с воспитанниками учебки всегда дел по горло. И мануфактуры, с прибыли которых егеря для своих нужд разные ништяки покупают, тоже под его ответственностью. И только Дарья всегда была на месте — вот уж кого надёжа-государь от себя теперь ни на шаг не отпускал. Она и сейчас находилась рядышком с мужем — показывала какие-то бумаги, что-то негромко поясняла к написанному.

—…здесь даже вкладываться особенно не нужно, родной мой, в Сухаревой башне уже всё есть, — расслышал он. — Считай, готовый университет, только вывеску сменить да Леонтия Филипповича ректором назначить.

— Не помешал? — деликатно поинтересовался Юрий Николаевич, проходя в кабинет, куда его пропустили без особенного энтузиазма.

— Какие новости? — Пётр Алексеич тут же отставил в сторону все бумаги.

— Не очень хорошие, — сообщил «Холмс». — Я тут по мелочи кое-что понаходил, и вот какая картина нарисовалась…

Он коротко изложил факты, и наблюдал, как с каждым его словом мрачнеет лицо Петра. Видимо, излагать ещё и выводы не придётся: государь и сам не дурак.

— Стоили ли те усилия такого ничтожного результата? Ой, вряд ли, — подытожил глава новосозданного «угрозыска». — Зато все наши силы отвлечены на расследование инцидента на лесопилке. Вот я и думаю, что было их истинной целью.

— В городе только один объект, который может стоить таких усилий… — задумчиво, с какой-то мрачной ноткой, произнесла Дарья. — И это…

— Я знаю, душа моя, — государь с деликатной нежностью поцеловал её ручку. — А ты, Юрий, сыщи Алексашку. Он нынче в городе, найдёшь быстро. Скажешь, я велел всё тебе выложить как есть.

Догадка, мгновенно промелькнувшая в мозгу криминалиста, разом прояснила все нестыковки расследования. Он даже пожалел, что так мало времени уделял изучению местной политики.

— Карл…

— То-то же, — буркнул Пётр Алексеич. — Впредь нам урок, чтоб не очень-то доверяли слову. Ступай к Алексашке.

— Будем ловить или будем сливать? — сразу спросил бывалый криминалист.

— Говори яснее.

— Что ж тут неясного? Хотел спросить, что будет выгоднее — поймать или спугнуть? Это же не уголовка, а политика, я в ней не очень разбираюсь.

— Просто делай своё дело, как надлежит, — сказал государь. — Я сам решать стану, что нам выгоднее.

— Ясно: по обстоятельствам. Что ж, пойду копать дальше.

Мерзкое ощущение, что и здесь дела политические помешают поймать и наказать преступников, царапнуло душу. Но такова жизнь. Не всегда торжествует справедливость в её общепринятом понимании. Однако осознание того, что руководство в курсе и всё прекрасно понимает, хоть немного, но радовало. Оставалось надеяться, что организаторы всей этой фигни со взрывами и устранением лишних исполнителей так или иначе получат свою порцию отрицательных эмоций.

Политика политикой, а восемнадцатый век всё же в чём-то куда проще, чем двадцать первый. Меньше условностей.

4

Насколько скромен в быту был Пётр, настолько же кричаще роскошно обставлял свой дом светлейший князь Меншиков. И это было справедливо хоть для той истории, что они знали, хоть для этой. Человек-то один и тот же. Тот самый, что закупил и вывез из Голландии восемьсот мраморных камней для постройки дворца себе любимому, а камни те — это не кирпичики, это увесистые монолиты. Уже сейчас дом Меншикова был самым роскошным зданием строящегося Петербурга. Хоть он и не находился на Васильевском острове, который, в отличие от того варианта истории, сейчас жилыми зданиями не застраивался, но габаритами и отделкой действительно напоминал дворец. Пётр Алексеич, пока Зимний дворец не готов, пользовался этим обстоятельством без малейших стеснений, устраивая в доме своего друга торжественные приёмы для иностранцев. «Всё честно, — не без юмора подумал „Холмс“. — Друг Саша ворует деньги и строит дворцы, а друг Петя с чистой совестью пользуется этой роскошью для своих потребностей».