Елена Головина – Россия & Америка. Кто спасет цивилизацию (страница 3)

Шнолем была найдена периодичность флуктуирующих микропроцессов (считающихся стохастическими) универсальных явлений – от колебаний биомолекулы до радиоактивного распада и испускания фотона. Симон Эльевич стоял у истоков реакции Белоусова – Жаботинского, или нелинейной термодинамики, что открыло целую новую науку. Только он не поставил своё имя в этот феномен, хотя имел полное право сделать это. Открытие Белоусова и небольшая статья состоялись только потому, что Симон Эльевич настоял на публикации. Жаботинский, кто продолжил это исследование под руководством Симона Эльевича, был его аспирантом, и в практике других руководителей были публикации с первой фамилией руководителя. Шноль же вообще свою фамилию в публикацию не поставил, поэтому Ленинскую премию потом кроме создателей теории получило руководство института, но не Симон Эльевич. Позднее, в 1977 году, Илья Романович Пригожин (бельгийский физхимик, в 10‐летнем возрасте приехавший из России в Бельгию) получил Нобелевскую премию за развитие неравновесной термодинамики. А это уже о том, что русских из Советского Союза с Нобелевскими зажимали.

За годы в Америке я только раз работала рядом с русским. Он был аспирантом, его рабочее место было в соседней комнате. Сначала я удивилась русским стихам на доске в коридоре, кажется, это был А. Фет. А потом, когда выяснилось, что в соседней комнате человек из России, и мы разговорились, узнала, что в Пущино мы жили в одном подъезде, где я снимала комнату у Зинаиды Михайловны Петуховой, будучи аспиранткой, а он (я даже его помнила) был тогда школьником, внуком Симонa Эльевичa.

1.1.2.4. И ещё люди из Пущино

Я бы написала о моих сотрудниках, но они люди скромные и писать о них нельзя без их разрешения, которого они не дают. Поэтому немного напишу о людях, которых уже нет на этом свете.

Моя близкая подруга – Алла Ларионова, работавшая в Институте почвоведения. Человек добрый, очень умный и жизнерадостный, любящий и поговорить и выслушать, поддержать, словом – для общения идеальный. К несчастью, рано ушедшая из жизни.

Из известных людей из Пущино, с кем я пересекалась в Америке, был Лев Николаевич Овчинников – академик РАН, директор Института белка. Он приезжал в командировку в Университет Калифорнии в Дэвисе, это были ещё времена, когда он был просто доктором наук. Человек приятный в общении, скромный, со всех сторон положительный, мы пересекались в общей компании, был у нас дома в гостях.

К директору «Академкниги» Зинаидe Михайловнe Петуховой в Пущино я попала после уговоров своей сотрудницы Лидии Геннадьевны Кузнецовой. Я поселилась у неё через 40 дней после гибели её сына, который был инвалид с детства, при этом он был научным сотрудником, пытавшимся вести нормальную жизнь; он и погиб, делая это. Отправился один на надувной лодке по речке, где-то он должен был встретиться с друзьями. С лодкой он не справился, перевернулся, выплыть ему, видимо, было невозможно из-за физических недугов (у него был большой горб). У Зинаиды Михайловны была ещё дочь, но сын жил с ней, и к нему она чувствовала особую привязанность, поскольку он в ней нуждался. И началась моя жизнь с ней, для этого я переехала из общежития МГУ, которое меня вполне устраивало. Я старалась сделать её жизнь более сносной – мы много разговаривали, она много плакала. Ездила с ней на кладбище – да уж, нормальная такая жизнь молодой девушки, а через два года я от неё переехала, так как к ней как раз перебралась дочь. Но мы не только отдаём, но и получаем – жить в домашних условиях, где тебя любят и относятся как к дочери, это тоже неплохо. А ещё более важно осознание, что ты что-то сделал хорошее, что тебя окрыляет. Это не обо мне, а о нашем поколении, а до меня поколения были еще более жертвенные.

Все пущинские учёные, о которых я пишу, активно работали и уже достигли пенсионного возраста в годы Советского Союза. Что происходило после? Финансирование науки и, как следствие, её развитие было существенно сокращено после распада Советского Союза. Недостаток финансирования – это одна сторона медали; реорганизация науки за эти годы вызывала отрицательную реакцию у учёных, в том числе когда Академия наук была слита с Академиями сельскохозяйственных и медицинских наук. Такое объединение понижает статус академиков большой Академии, которые ориентированы на более теоретические исследования, что всегда было более престижным. Из моих знакомых есть случаи отказа от подачи документов на статус академика после такого слияния. Кроме того, наука, как часть экономики России, подвержена тем же проблемам, конкретно – сложность получения кредитов для развития производства, поскольку научные идеи часто ведут к идее использования научных достижений в практике, однако в России это сделать очень сложно.

Несколько слов о моей «микрошефине» Лидии Геннадьевне Кузнецовой, наверное, должно быть сказано – человек тоже очень неординарный, всегда кому-то помогавший, очень интеллигентный в плане культуры, образования. При этом очень эмоциональный, с очень разноплановыми эмоциями, которые часто мешали взаимоотношениям с людьми. Но её эта «образованность», «творение добра», хорошие разговорные данные – всё это приводило отношения в конце концов в норму. А в плане культуры и образования у неё были хорошие корни – она была студенткой у Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского. Причём уже в силу его большой общительности, она была в числе людей, которые приходили к нему домой, и она, в частности, помогала с перепиской с разными источниками, которые могли прояснить судьбу сына. Вот из воспоминаний Л.Г. Кузнецовой, помещённых в Википедию, «однажды в Свердловске, в день Св. Димитрия Солунского (старший сын – Дмитрий) Николай Владимирович отправился в единственную действующую церковь где-то на окраине Свердловска. Елена Александровна (жена учёного) попросила Кузнецову последить за ним. Н.В. вошёл в церковь и сразу бухнулся на колени. Решив, что ему плохо, Л. Кузнецова кинулась было к нему, но её остановили церковные старушки: „Оставь его – человек кается“».

1.1.2.5. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский

О радиобиологе Николаe Владимировичe Тимофееве-Ресовском, хотя он и не из Пущино, тоже хочется написать, поскольку я знала людей, которые как-то с ним или близкими ему людьми пересекались. Кроме того, он оставил воспоминания, которые как нельзя лучше дают понимание, что было важно для русских людей, тем более учёных, ХХ века.

Моя подруга из Киева, теперь уже ушедшая, доктор биологических наук Неонила Наумовна Береговская, женщина тоже очень необыкновенная – мягкая, приятная, интеллигентная, очень по-доброму относившаяся к людям, яркая, красивая, намного меня старше, однако близкая моя подруга. Она общалась, печатала совместно научные работы, останавливалась у него, когда приезжала в Москву из Киева, с одним из близких учеников, сподвижников Тимофеева-Ресовского – Алексеем Владимировичем Савичем (1921–1996). Все, кто пересекался с Тимофеевым-Ресовским, заряжались его энергией творчества – научного, культурного. И понятно, почему на Западе среди физиков, математиков в очень престижных университетах сейчас принято говорить: сколько ты поколений от, например, Ньютона. То есть твоим учителем является человек, у которого Ньютон был, допустим, в седьмом поколении учителей (по аналогии с генеалогическом деревом, только дерево учителей – от кого-то великого).

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский (1900–1981), один из основателей радиационной биологии, радиационной биогеоценологии, родился в интеллигентной семье. Учился в Московском университете, но диплома не получил, учёба прервалась Гражданской войной, где он участвовал на стороне красных. 1922–1925 гг. – исследователь в институте экспериментальной биологии под руководством Н.К. Кольцова, нашего крупного учёного в биологии. В 1925 году по приглашению германского Общества кайзера Вильгельма и настоянию наркома Семашко Тимофеев-Ресовский с супругой переехал на работу в Берлин. Сначала работал просто научным сотрудником, но вскорости стал руководителем отдела генетики и биофизики в Институте исследований мозга в Берлине. В 1930‐х годах совместно с будущим лауреатом Нобелевской премии Максом Дельбрюком Тимофеев-Ресовский, развивая идеи своего учителя Кольцова, создал первую биофизическую модель структуры гена. А в 1934 году высказал предположение, что ионизирующее излучение не только вызывает лучевую болезнь, но и может влиять на генетику отдалённого потомства. Принимал участие в семинарах группы Н. Бора и организовывал семинары по теоретической биологии. В 1937 году советское правительство отказалось продлевать паспорта и рекомендовало вернуться в Москву. Из нескольких источников (в том числе от Н.И. Вавилова) он получил информацию, что этого делать не надо. Тимофеев-Ресовский продолжал жить и работать в гитлеровской Германии. Его старший сын, Дмитрий, был в годы войны членом антифашистского подполья, арестован гестапо и погиб в концлагере в 1945 году. Сам Николай Владимирович укрывал евреев, участников подполья. Oн отказался переводить свой отдел в Западную Германию в конце войны и сохранил лабораторию до прихода советских войск; в 1945 году был арестован. В 1947 году его перевели на военный объект в Челябинской области, где впоследствии он исследовал влияние радиации (из-за утечки в 1957 году) на экологию. В 1955–1964 гг. Н.В. Тимофеев-Ресовский заведовал отделом биофизики в Институте биологии УФАН СССР в Свердловске. 1964–1969 годах заведовал отделом радиобиологии и генетики в Институте медицинской радиологии АМН СССР в Обнинске (Калужская область). С 1969 года работал консультантом в Институте медико-биологических проблем в Москве.