Елена Гайворонская – Тринадцатый пророк (страница 35)

Незримая стена рухнула. Или мне только показалось, но в тот момент я понял, что сделаю для этого человека всё, и даже больше.

Начищенные к Празднику ворота резали глаз тяжёлым золотым блеском. Толпа запрудила дорогу. По приветственному гулу я понял, что нас ожидали. По мере приближения крики становились всё громче, отчётливее. Как знамёна взмыли вверх неровные пальмовые листья на длинных ногах, заслоняя от раннего, но уже неумолимого солнца. Листья летели под ноги, колыхались на ветру. Какой-то человек подтащил к Равви осла и стал упрашивать, чтобы он доехал на нём. Тот отнекивался, но хозяин оказался упрямее своего животного, вцепился как клещ, убеждал, брызгал слюной, и Равви, подавив вздох, согласился доехать до площади. Вид у него при этом был смущённый и довольно забавный. Я снова пожалел, что у меня нет с собой мыльницы, о чём сообщил Равви, и тот, досадливо отмахнувшись, предложил поменяться местами, но я решительно отказался. Стыдно признаться: несмотря на деревенские корни, с детства побаиваюсь лошадей, козлов, ослов и прочих копытных.

На площади было семечку не упасть. Исполинский храм казался осаждённым. В дверях вновь появились священники, и в центре – осанистый старик. Он не казался столь уверенным, как прежде, но на лице его застыла та маска надменности, скрывающая бессильную злобу.

– Зачем ты снова здесь, безумец?

Толпа гневно забурлила. Равви взмахнул рукой, и всё стихло. Он поднялся на первую ступеньку, сказал, глядя на священников снизу вверх:

– Я пришёл с миром. Простите меня, если я вас обидел. Я человек, и тоже совершал ошибки. Я желаю всем только добра. Вера должна не разъединять, а объединять. Люди должны противостоять вселенскому злу, а не друг другу. Любовь, а не злоба и ненависть – вот основа мира.

– А ведь он прав. – Нерешительно произнёс священник, стоявший справа от Каифы.

Но другие служители культа испепелили его яростными взглядами, и он смиренно умолк.

– Мы не нуждаемся в проповедях лжепророка, – прогремел сверху старикан. – Ты задурманил головы этим несчастным неграмотным людям, но не пытайся сделать то же с нами. Уходи. Скоро тебе гореть в аду. И те, кто сейчас идёт за тобой, отрекутся от тебя, и твоё имя забудется.

– Неужели так скоро? – Равви помрачнел, глаза его загорелись нехорошим тёмным огнём. – Тогда чего ты ждёшь? Вот я. За что вы хотите арестовать меня? За что уже заочно приговорили к казни? Что плохого я делаю? Скажи это при всех, в свете дня!

Священник понял, что сболтнул лишнее. Закусил тонкие губы, отчего кожа натянулась, и его тусклое лицо сделалось похожим на гипсовую маску.

– Нам не о чем говорить. – Отрубил он и повернулся, чтобы уйти.

– Да, вы не сделаете это сейчас, – с нескрываемым презрением выговорил Равви. – Вы состряпаете лживый донос, подкупите свидетелей, придёте ночью, трусливо, пока все спят… Но я вас прощаю. Знаете, почему? Потому что кто-то должен научить людей прощать. Вот истина. Вам её не уничтожить.

– Веди нас, учитель! – Хрипло выкрикнул какой-то мужчина, стоявший впереди. – Мы пойдём за тобой, куда скажешь!

И толпа подхватила эти слова согласным шумом. Я видел, каким горели неистовым огнём тысячи глаз, слышал, как слетало его имя с тысяч губ, слившихся воедино.

Он стоял, смотрел в людское море, словно собирался нырнуть в эти волны. Затем взъерошил волосы, улыбнулся со своей неподражаемой грустинкой.

– Я поздравляю вас со светлым Праздником. Ступайте с миром по домам и поздравьте всех, кого встретите на пути. Простите друг другу все обиды и прегрешения, и постарайтесь быть добрыми со знакомыми и незнакомыми. И ещё – постарайтесь хоть немного полюбить не только самых близких, но и далёких, и незнакомых, и даже тех, кто причинил вам боль. Полюбить, как самих себя. Как я люблю вас всех. Хотя бы раз, на один день… Ради самих себя и всего мира.

Он спустился, шагнул в толпу, расступавшуюся перед ним. На лицах одних была радость, на лицах других – удивление, третьих – разочарование. Некоторые, тревожно озираясь, шептали:

– Уходите из города. Схоронитесь! Нельзя вам тут оставаться!

– Спасибо, – отвечал Равви, пожимая закорузлые ладони. – Мир вам.

Стражники с копьями наизготове переминались, недоумённо перешёптываясь, пожимая плечами. Волнений не последовало, и они оказались не у дел. В одном я опознал мордоворота, конфисковавшего мои сандалии. Ох, трудно мне было его полюбить…

– Куда мы теперь? – спросил Пётр.

– Праздновать! – отозвался Равви. – Зайдём в первый же дом, где будут нам рады, и устроим пир.

Словно в подтверждение его слов какой-то человек нагнал нас и принялся зазывать к себе на ужин. Что-то в нём мне не понравилось: то ли слишком елейный голос, то ли беспокойно снующие глазки, никак не желавшие встречаться с моими. Я услышал голос Равви, благодарившего за приглашение. Парень не отставал, пока Равви не пообещал быть.

Когда тот отвязался, я подскочил, потолкал его в бок и объявил, что этот тип мне не понравился. Равви возразил, что мне тяжело угодить, что мы должны быть благодарны всем, кто приглашает в свой дом. Я принялся что-то возражать, а подошедший Петр подколол, мол, теперь у меня началась мания преследования.

– Стойте! Подождите!

Запыхавшийся женский голос рассёк умиротворяющий ропот ветра, реки, и зарослей кустарника, полоскавшего в говорливой воде корявые ветки. Мой сердце заколотилось, сжалось и ухнуло: безошибочный рефлекс как у собаки Павлова. К нам бежала Магдалин. Её светлое платье хлопало на ветру, обнажая длинные упругие ноги, тёмные кудри плескали, словно грива норовистой лошадки, трепетно вздрагивали узкие ноздри. Затормозив, она прислонила ладонь к судорожно вздымавшейся груди и прерывисто дыша, проговорила:

– Бегите! Сейчас же! Вас ищут! Отдан приказ об аресте… – Запнулась, судорожно переводя дыхание.

– Не волнуйся, – сказал Равви, беря её руку в свои ладони, – всё будет хорошо. Верь мне, Магдалин. Возвращайся домой. – И, улыбнувшись, разжал пальцы.

Её рука, потеряв опору, скользнула, опала вниз и повисла беспомощной плетью.

– Позволь мне пойти с тобой, – умоляюще прошептала она, устремив на него взгляд, исполненный нежности и пронзительной тоски. Равви опустил глаза и произнёс негромко, но отчётливо, как отрезал:

– Нет.

Она отступила на шаг, тряхнула головой, бледное лицо исказилось страданием.

– Как ты можешь! – вскричала она. – Как ты можешь быть таким бесчувственным! Ты учишь добру и любви, но самому не ведомо ни то и ни другое!

В чёрных глазах блеснули слёзы. Развернувшись, она побежала прочь.

– Догони её, – перехватив мой взгляд, сказал Равви и, предупредив вопрос, добавил. – Ты ей нужен.

– Но где я потом вас найду?

– Захочешь – найдёшь. Иди же. – В нотках его голоса мне послышалась добродушная ирония. – Или ты ждёшь моего благословения?

Но я мог бы поклясться, что в его улыбке мелькнула горечь, а в глубине поспешно отведённых синих глаз – сожаление.

Кто-то словно окликнул, затормозив на ходу. Из сочной прибрежной травы робко и стеснительно выглядывали хрупкие белые головки полевых лилий. Сердце моё привычно тоскливо сжалось при виде невинных головок на тоненьких ножках. Но то были не розы, не гвоздики и не георгины, чья предсмертная красота вызывала во мне стойкое неприятие. То были совсем иные цветы, словно и не цветы вовсе, а крохотные дневные звёздочки, схоронившиеся от чужого глаза в густой изумрудной траве. Неожиданно их тонкий едва различимый аромат перебил все прочие запахи, наполнил знойный полуденный воздух нежным запахом первого снега, росистой травы, сладкого сна и первого робкого поцелуя – запахом чистоты и новизны.

Я нагнулся, сорвал одну, вторую, третью… Было неудобно, и я опустился на колени, а когда набрался букетик, поднялся и обнаружил, что запачкал одежду землёй. Попытался отчистить, но получилось только хуже, и я с досады плюнул. Староват я был для мальчишеской роли робкого воздыхателя, пытавшегося похитить сердце упрямой красавицы. Сердце, навеки разбитое другим… Подумав так, я сам на себя разозлился и дальше пошёл уже медленнее, размышляя на ходу, а не забросить ли эти цветы подальше, не нагнать ли ребят?..

– Тебе тоже нравятся лилии?

Я вздрогнул, обернулся и на миг утратил дар речи. Неподалёку, под длинными плетьми плакучих деревьев, сидела Магдалин, обхватив колени и вглядываясь в речную гладь. Я подошёл, опустился рядом. Её лицо было бледно, нижняя губа искусана до крови, глаза припухли и покраснели. Я проговорил, запинаясь:

– Я шёл за тобой.

– Зачем?

– Чтобы подарить тебе цветы… – Я не придумал ничего умнее.

– Ты ошибся. – Она печально усмехнулась. – Лилии – символ невинности. Это не мои цветы.

– Я не ошибся. Можно?

Я осторожно вплёл цветок в чёрные кудри, не встретив сопротивления, потом другой, третий. Отстранившись, полюбовался, и внутри всё перевернулось – до чего она была хороша. Сидел, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляда.

– Пожалуйста, – сказала она, – не смотри на меня так…

– Как?

– Так… – Она замялась, затеребила тонкую ткань светлого платья.

Снежный запах лилий, речной свежести, полуденного зноя – всё смешалось, когда я коснулся губами её виска. Магдалин вздрогнула, замерла, выдохнула:

– Не надо…

Цветы выпали из моих ослабевших рук, рассыпались по её платью, укутали ноги белоснежным покрывалом.