Елена Гайворонская – Тринадцатый пророк (страница 23)
Я шёпотом спросил у Петра, что за кресты. Он помрачнел и ответил: мол, потом объяснит. Наверное, что-то совсем поганое, если даже балагур Петр не желает говорить об этом. Похоже, дело-дрянь.
Тут-то я вспомнил и рассказал о сером человечке. Ребята выслушали очень внимательно, а потом загудели, словно я разворошил улей. Фаддей предположил, что человечек был засланным, мол, церковники намеренно запугивают нас, чтобы заставить покинуть город и, вообще, затаиться, чтобы народ позабыл о Равви и его новом учении. А, как известно, у людей короткая память и хорошая внушаемость. Слухи о Равви распространились по всей Иудее, люди жаждут слова, готовы внимать и следовать за нами. Исчезновение теперь будет с подачи Каифы расценено как поражение, трусливое бегство очередного лжепророка и, соответственно, означать полный крах всего, что сделано. Это как уход со сцены в неподходящий момент. Вернуться потом бывает очень трудно, не всем удаётся.
– Я не согласен, – резко возразил Фома. – Безопасность прежде всего. Равви нужен здесь свободным и живым. Как раз именно сейчас, когда бурлит вся Иудея, власть, как никогда, боится мятежа и сделает всё, чтобы изолировать Равви как сильного и опасного соперника.
Все снова заспорили до хрипоты.
– У нас есть пословица: бережёного Бог бережёт. – Сказал я. – Если не уходить, то можно хотя бы найти нормальный ночлег. Не под открытым небом, где в любой момент схватят за задницу. Скольким ты помог? Пусть кто-нибудь одолжит хату.
Все снова загалдели. Как ни странно, но моё предложение большинство поддержало. Я даже некоторую гордость ощутил. Каждый стал припоминать друзей и родственников, готовых предоставить конспиративную квартиру, а Фома договорился до пещер.
– Ты бы ещё склеп предложил, – фыркнул Пётруха. Фома отбрехал его в ответ. А Равви сердито закричал на них обоих, что не хватало ещё между нами разлада. И что пока он сам выбирает время, место и путь, а мы должны только слушаться. Не слишком демократично. Я не выдержал и припомнил, как он сам пугал тем, что один из нас найдёт в Иерусалиме смерть. А он ответил, что, если я не замолчу, как раз эту смерть и найду, от его рук. Я возразил, что это противоречит его рассуждениям о добре как движущей силе мира. А он парировал, что я стану исключением, подтверждающим правило. А после объявил, что хочет побыть один, встал и ушёл.
Все ещё побазарили немного и стали пристраиваться на ночлег. Под открытым небом. И я ощутил очередной прилив ностальгии по душу и нормальному сортиру. Ох, и достала меня эта походная романтика!
Я добрёл до реки, стащил шмотки, плюхнулся в воду и лежал, пребывая в каком-то оцепенении. Прожитого дня оказалось слишком много. Он с трудом вмещался в голову, выдавая отрывочные факты, события, обрывки фраз, осколки лиц. Сердитого старикана-священника сменяла пленительная Магдалин (что-то жарко всколыхнулось внутри), но тут появлялся Пётр с песнями, Иоанн со своими странными письменами… Люди, люди – бесконечная череда лиц, которую замыкал серенький человечек (неприязненный озноб). И весь этот хоровод вращался вокруг упёртого рыжеволосого парня, почти моего ровесника, загадку которого я тщился и не мог разгадать.
Я замёрз. Убедившись, что поблизости нет ни девиц ни дамочек, (вообще ни единой души), вылез, попрыгал немного, чтобы согреться и обсохнуть. Влез обратно в своё ярмарочное барахло. Забрался под раскидистый куст, уселся на траву, обхватил колени. Как ни странно, несмотря на сверхнасыщенный день, спать не хотелось. А вокруг кипела ночная жизнь. Трещали цикады. Укала противным тонким голосом неизвестная птица. На непонятном гортанном языке говорила река. Наверное, приглашала с собой в долгий извилистый путь. Но я не понимал, и она обиженно, недовольно шуршала дальше по камням. Я сорвал веточку, сломал пополам, потом ещё надвое и бросил в речку. Палочки уплыли по течению, а грусть осталась. Лёгкая, не похожая на обычную чёрную тоску по жизни, оставшейся по ту сторону взрыва. И я вдруг понял, что эта грусть родилась не только оттого, что я хочу вернуться, а оттого, что, наряду с этим, хочу чего-то ещё совсем иного, что могу получить только здесь, в этом невероятном затерянном мире. И тоскливо мне от невозможности иметь то и другое одновременно.
Зачем-то поднял голову. Звёзды таращились на меня тысячами ярчайших глаз. Мигали и манили, и притягивали. Почему я так уверен, что
В детстве мне снились странные сны. Сумбурные, летящие, не похожие на обыкновенные причудливые перевоплощения прожитого дня. В них было много солнца, неведомых стран и разных невероятных ощущений. Но потом я повзрослел, и сны повзрослели вместе со мной…
Послышались шаги за спиной.
Равви. Вид утомлённый: под глазами круги, свежие морщины в углах заострившегося рта. Ему бы послать всех и всё подальше, да выспаться, как следует…
– Извини, – проговорил он, присаживаясь рядом, – что я на тебя сорвался. Я не хотел. Наверное, учитель из меня никудышный… – И тяжко вздохнул.
– Перестань, – сказал я. – Всё нормально. Нервы-то не железные. Я бы на твоём месте уже давно половину из нас передушил.
– Ты себя не знаешь, – возразил он. – В тебе гораздо больше добра, любви и света, чем ты думаешь, чем хочешь показать.
– Я здесь по ошибке, – упрямо возразил я, тупо всматриваясь в песок, утоптанный носами сандалий. – Есть люди гораздо лучше меня. Я не мудрец, не святой, не избранный, не пророк. И хочу домой.
– Хорошо, – неожиданно легко согласился он. – Тогда встань и иди.
Перед моими глазами, раздвинув ночной пейзаж, как на сцене поплыл частокол серых панельных многоэтажек, окутанных пеленой дождя и городского смога. Чахлые деревца вдоль асфальтовой дорожки, ведущей к подъезду. Череда «ракушек», в одной из которых дожидалась возвращения блудного хозяина синяя "девятка"… Часть меня рванулась вперёд, но другая часть осталась на месте и, как ни старался, я не мог ничего с ней поделать…
Я остался сидеть, тупо глядя вперёд, плотно обхватив колени, словно боялся, что мои ноги уйдут отдельно от меня.
– Ты сам себя держишь, – укоризненно сказал Равви. – Чего ты хочешь на самом деле? Загляни в себя.
Последние слова он произнёс как-то очень мягко, по-родственному. Со мной сто лет никто так не разговаривал. У меня грудь перехватило, и защипало в глазах. Зачем он возится со мной? Неужели не видит, что я – паршивая овца, по нелепой случайности оказавшаяся в его безупречном стаде. И если получишь с меня шерсти клок, то будет он таким же паршивым…
– Не знаю… Честно. Вот когда я был маленьким, хотел стать священником. Правда, смешно?
– Нет.
– Я родился и вырос в подмосковной деревушке. Это сейчас на её месте крутой коттеджный посёлок. А тогда у нас и водопровода не было: сортир типа «дырка», воду из колодца таскали. Как при царе Горохе… Зато у нас была своя церковь… С виду маленькая, неказистая, но внутри, особенно в праздники, когда зажигали свечи, сотни свечей… Как же было красиво, блин! Пламя освещало лики на иконах, отражалось в глазах, и мне казалось, что они оживают… Служил там отец Владимир, такой невысокий, смешной старичок, совсем не менялся с годами. Добрый был дед. Разрешал местной ребятне тусоваться в церковном саду, рвать яблоки, играть в прятки, даже к алтарю подходить. А когда старухи начинали ругаться, их останавливал: «Это же дети. Им принадлежит Царство Небесное…» Та церковь на нём держалась. Даже когда всех нас переселили в скрёбаное Митино, бабки продолжали ездить в свой храм. Но было ясно, что не станет старика, и всё закончится. Скажи, почему хорошее так быстро проходит?
– Наверное, потому, что его не ценят, – задумчиво вымолвил Равви. – Людям всегда хочется большего, такова их сущность… И они сами делают выбор. Это их высшее право и привилегия – свобода выбора. К сожалению, оглядываясь назад, понимаешь, что «большее» не всегда означает «лучшее». Но поздно.
– Поздно, – повторил я с вымученной усмешкой. – Всегда поздно. Если бы можно было вернуться назад…
– К сожалению, это невозможно. – Сочувственно, но твёрдо произнёс Равви. – В одну реку нельзя войти дважды. Никогда.
– Никогда? – зачем-то глупо переспросил я.
– Никогда.
Я смотрел в ночь, а ночь смотрела в меня. И мне казалось, что вдалеке я вижу текучий свет, и я хотел бы и мог приблизиться к нему, но для этого должен погрузиться в зыбкую реку собственного ада. Погрузиться, чтобы выйти на другом берегу Стикса очищенным, рождаясь заново и для нового. Да, я один. Совсем один. А когда-то нас было пятеро… Всё, что копилось годы, прорвалось и хлынуло бурлящим потоком, перехлёстывая через край, грозя затопить всё вокруг…
Когда-то нас было пятеро: бабушка, папа, мама, мой младший брат Сашка и я… Семья. Старый бревенчатый дом. А вокруг – сад. Море цветов. Они цвели с весны до поздней осени, до самых холодов. Иной раз снег выпадет, и на белом – такие жёлтенькие солнышки на длинных ножках… Не помню названия. Мама обожала цветы и возилась с ними всё свободное время. А вообще они с отцом работали на местном заводе, как и почти все в нашей округе. Утром родители отправлялись на работу, мы с Сашкой в школу, бабушка в церковь. Она была очень набожной и не пропускала ни одной службы. Даже в те времена, когда церковь была в загоне, и многие не решались ходить, даже старухи, чьи дети метили на разные должности. «Правильно, – говорила бабушка, – нельзя служить двум господам.» Вернувшись, жарила, парила и пекла по выходным и праздникам пироги. Боже мой, какие это были пироги! Я до сих пор помню запах хрустящей румяной корочки… Это было самое счастливое время в моей жизни.