Елена Фили – БезГраничные истории (страница 2)
Разговор завязался на родном, мой сегодняшний гость потеплел, глотнул кофе и улыбнулся. Доброй, открытой улыбкой – женщины такие обожают. Красавчик, что с него взять. Только глаза оставались очень утомленными. Видать, он из сорта этих сентиментальных парней, которые не спят по ночам из-за разбитого сердца. Сам-то я любил только однажды, и когда мы расстались – чуть не сдох, уж поверьте, но зато после стал непробиваем для этих дел. Сходить с ума по смуглой коже и корчиться в агонии на ее теле – да, но как только женщина покидала мою постель, я тут же забывал ее.
– Да ты настоящий ловелас, Виктор, – сказал я, вбивая в загорелую кожу краску, – это все твои возлюбленные?
– Они все мне очень дороги.
Он прикрыл глаза и откинулся на кушетку, давая понять, что тема закрыта.
Несмотря на то, что рисунок состоял из одного слова, краску требовалось наносить в два приема. Виктор пришел еще раз и теперь был свеж, весел и разговорчив. Он совершенно очаровал нашу Ками с ресепшена, буквально разок взглянув на нее. Я и сам был рад ему, ведь как бы прекрасно ты ни чувствовал себя в другой стране, ты остаешься мигрантом, чужаком и, встречая своих, неосознанно тянешься к ним и стараешься продлить знакомство.
После того, как вбил второй слой краски в «Лею», я неожиданно для себя предложил Виктору выпить и прогуляться по Ла Боке. Мне необъяснимо хотелось узнать о нем что-то большее, чем то, что он коллекционирует женские имена на своем предплечье. Вечер был субботний, летний. (Я до сих пор не мог привыкнуть к тому, что лето здесь наступает в декабре, а зима – в июне.) К моему удивлению, Виктор согласился, и мы вместе вышли из салона и направились в сторону моего любимого квартала.
Ла Бока, колыбель уличного танго и блошиных рынков, кишащая туристами, разноцветная, как тропический попугай. Ла Бока, в переводе обозначающая «рот», на самом деле напоминала растянутые в хохоте губы, за которыми было видно и алый язык, и дрожащую хриплую глотку, в которую не терпелось залить кальвадоса. На каждом шагу рвало душу танго, уличные танцоры собирали десятки зрителей, выбивая из них свой вечерний заработок.
Мы сели в самую гущу толпы, за один из крошечных столиков на углу разноцветного домишки в три этажа. Перед нами, как на ладони, лежала запруженная маленькая площадь. Виктор засмотрелся на балконы, на которых были развешаны юбки для фламенко, детские платья, простыни и чулки.
– В наших краях такого не увидишь, правда? – засмеялся я.
– Я давно не был в наших краях, – отозвался мой спутник, делая глоток рома. – Уехал 15 лет назад, колесил по миру, жил в десятке стран.
– Ух ты. Нигде не прижился?
– Мог бы. Но есть вещи поважнее насиженного места.
– И что же? – полюбопытствовал я.
– Например, дело, которому ты предан. Или служба.
– Ты состоишь на службе? – почему-то не поверил я. Этот парень совсем не вязался с военным кителем.
– В каком-то смысле. Я волонтер. Работаю в очагах эпидемий, катастроф, несчастных случаев.
– Ты спасаешь людей?
– Пытаюсь. Не всегда получается, – и по лицу Виктора пробежала легкая судорога. Он опрокинул в себя весь оставшийся ром.
Я молчал, тактично давая ему время. Неожиданно он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, словно спрашивая, можно ли мне доверить что-то важное. Я выдержал взгляд.
Тогда он закатал рукав с какой-то болью на лице и тихо произнес:
– Это те, кого не получилось.
Я сглотнул подступивший ком.
– Женщины?
– Дети.
Я выпил залпом. Мы заказали еще. Надпись «Лея», выбитая мной вчера, приобрела для меня совсем иной смысл.
Наше оцепенение нарушила женская рука, опустившаяся мне на плечо. Я обернулся.
– Бьянка! – слишком радостно вскрикнул я, и тут же устыдился этого. – Как ты? Дай я тебя познакомлю…
Бьянка была танцовщицей танго и моей давнишней знакомой, редкий случай, чтобы я не встретил ее в Ла Боке. Вот уже 20 лет, каждый вечер она надевала один из своих соблазнительных нарядов, густо красила ресницы и губы, туго затягивала пучок из буйных волос и выходила на улицы Буэнос-Айреса. Я много раз видел выступления Бьянки и ее мужа Хуана, и каждый раз мое холодное британское сердце разрывалось в клочья и истекало кровью. Эти двое вкладывали в свой танец все: страсть, отчаянье, звериную чувственность, ревность и боль от измен, короткую радость и всесильную надежду на счастье.
– Тито, – приветствовала меня Бьянка, привычно произнося мое имя на местный лад. Я почувствовал, что ее рука на моем плече была невероятно тяжелой, она словно опиралась на меня всем телом. Выглядела она плохо, словно постарела на десять лет.
Виктор придвинул ей стул, на который она грузно опустилась.
– Грасиас.
– Виктор.
– Бьянка.
– Что с тобой? – всерьез напуганный ее видом, сказал я.
– Налейте мне выпить, – попросила женщина.
Я попытался крикнуть официанта, но вечерний галдеж проглотил мой голос. Тогда я вскочил и метнулся в жаркую гущу тел, теснящих друг друга у бара.
Когда я вернулся через пару минут, я обнаружил Бьянку в объятьях Виктора. Она рыдала.
– Мили, моя маленькая девочка, – в слезах бормотала женщина, – он убил ее, забрал ее у меня. Maldito seas, будь ты проклят, сын дьявола!
Виктор гладил ее по волосам, и выражение его лица меня поразило. Оно было полно чувства, сострадания, любви, боли, и в глазах его стояли слезы. Я увидел человека, посвятившего свою жизнь служению другим, имеющего дар утешать, брать часть чужой боли на себя. Никогда я этого не умел, в такие минуты оставаясь тупым чурбаном. Восхищение и даже зависть овладели мной. Это была минута, но я никогда ее не забуду.
– Бьянка, твой биттер…
Она оторвала опухшее лицо с размазанной тушью от могучей груди Виктора и залпом опрокинула шот с биттером. Рука ее вцепилась в ладонь мужчины, словно это была последняя точка опоры. Затем Бьянка уставилась в стол и, по-бабьи хлюпая носом, прошептала:
– Эта мразь убила мою Милагрес. Затащил под мост и перерезал ей горло.
Я задохнулся. Милагрес, самая красивая девочка на свете, одиннадцатилетняя дочь Бьянки и Хуана, угостившая меня однажды лимонадом. Это воспоминание было для меня одним из самых светлых моментов в этом городе. Глядя на нее, невольно хотелось стать отцом и всю жизнь посвятить тому, чтобы носить свою дочь на руках. Из сбивчивого рассказа женщины, перемешанного с самыми грубыми проклятьями, я понял, что две недели назад Мили была найдена под мостом в районе Пуэрто Мадеро с перерезанным горлом и следами изнасилования. Какой-то сумасшедший серийный убийца давно орудовал по стране.
– Как Хуан? – все, что мог спросить я.
– Запил, – ответила Бьянка, продолжая держать Виктора за руку.
Я не мог вымолвить ни слова. Сидел оглушенный и ничем не мог облегчить боль старой знакомой, кроме как налить очередную порцию биттера ей в стакан.
– Нет, хватит, – сказала женщина. – Наш перерыв кончается, а мне надо привести лицо в порядок.
– Ты работаешь сегодня? – удивленно спросил я.
– Конечно. Надо отдавать долги за похороны.
Уходя, она обернулась и посмотрела на Виктора.
– Спасибо тебе. У тебя необыкновенное сердце. Никто еще не смог меня так понять за эти дни, как ты. Прощайте, – и она ушла, волоча за собой танцевальную юбку.
Мы досидели в молчании и разошлись, изрядно опьянев, но у меня осталось чувство, что я приобрел верного друга в лице этого парня.
Через месяц в местной газете я прочел, что серийный убийца, наводящий страх на родителей дочерей по всей стране, был арестован в Чили. Его взяли в художественном салоне, в тот момент, когда он делал татуировку на руке с именем «Milagros».
Маргарита Лесная
Рай никого не спасает
– Мы купаться, мам! – кричат мальчишки и сигают в прибой.
– Ага, – развожу руками. – Я здесь пока… посижу, – говорю уже самой себе, поскольку никто меня особо не слушает.
Многовато народу на пляже. Кручу головой влево-вправо. Люди ходят вдоль кромки воды, обнимаются, фоткаются. Я больше люблю море рано утром, когда пляж пустой. Когда весь этот рай – с пушистыми высоченными пальмами и синим небом над ними – будто создан только для меня. Невероятная синева моря, вечное лето. Как вечная жизнь.
Мой рай выглядит именно так, как я мечтала с детства. С тех пор, как прочитала «Рассказы южных морей» Джека Лондона. Как на всех открытках, которые отправила папе за восемь лет жизни здесь. Он такой же, как в тот день, когда мы впервые сошли с парома на белоснежный песок тропического острова, еще только на пару недель отпуска. Не зная, что судьба уже решилась, и дверь в карму захлопнулась. Не ведая, что этот райский открыточный пейзаж станет для нас домом. И местами адом.
Тайцы сидят кучками тут и там. Едят, болтают, смеются. Они очень много едят и очень много смеются. Как дети. Мне тоже среди них тепло, закатно, хорошо.
И тут слева от себя, метрах в десяти, вижу его, цепенею.
Как кролик от вида удава.
Круглое лицо. В глазах – слезы, улыбка. Неровный шаг. Разношенная майка и длинные темные штаны-трико. Он меня еще не видит. Холодею от ужаса.