Элена Ферранте – Дни одиночества (страница 31)

– Он был какой‐то тусклый, – сказала она.

Потом она говорила что‐то вроде: он так и остался середнячком; ему не удалось перейти на новый уровень; большой талант Каррано так и не расцвел из‐за кучи его комплексов; избыток благоразумия не позволил ему вырасти в истинного артиста. Перед тем как распрощаться, уже у двери моего дома, Леа внезапно упомянула Морелли. Она носила к нему своего кота, и ветеринар засыпал ее вопросами обо мне: как, мол, я себя чувствую да справилась ли с нанесенной разводом травмой.

– Он просил передать тебе, – прокричала она, когда я уже заходила в подъезд, – что теперь думает иначе, что, возможно, Отто погиб не от стрихнина. Того, что ты ему рассказала, недостаточно, вам нужно поговорить еще раз.

И лукаво засмеялась из окошка отъезжавшего такси:

– Ольга, это всего лишь предлог! Он хочет снова с тобой встретиться!

Естественно, к ветеринару я больше не ходила, хотя он и был симпатичным, заслуживающим доверия человеком. Меня пугали случайные сексуальные связи – я испытывала к ним отвращение. Но самое главное, мне уже было неинтересно, умер ли Отто от стрихнина или от чего‐то еще. Пес ушел через прореху в цепи событий. По недосмотру мы часто оставляем такие прорехи, когда соединяем причину и следствие. Главное, чтобы не порвалась та нить, та ткань, что сейчас держала меня.

Глава 43

Еще много дней после того концерта мне пришлось бороться с нараставшим недовольством Джанни и Иларии. Они упрекали меня в том, что я оставляю их у чужих людей, они упрекали меня в том, что я провожу время с чужими людьми. Они обвиняли меня суровыми голосами, в которых не было ни любви, ни нежности.

– Ты не положила мне в рюкзак зубную щетку, – жаловалась Илария.

– Я простудился, потому что они выключили батареи, – вторил ей брат.

– Они заставили меня съесть тунца, и меня вырвало, – пеняла мне дочка.

До самых выходных я была виновницей всех их бед. И если Джанни смотрел на меня с иронией – неужели у меня такой же взгляд? поэтому он мне так отвратителен? или так смотрит Марио? а возможно, ребенок перенял его у Карлы? – замыкаясь в мрачном молчании, то Илария по любому поводу поднимала громкий крик, она бросалась на пол, кусалась и лягалась из‐за всякой ерунды: потерянного карандаша, надорванной страницы комикса, своих вьющихся волос – она хотела прямые волосы, как у отца, но ей достались мои, волнистые.

Меня это не сильно заботило – я переживала и не такое. Мне даже внезапно подумалось, что ирония, игра в молчанку и истерики были для детей, может, даже заключивших между собой безмолвное соглашение, способом справиться со страхом. Я только опасалась, что соседи могут вызвать полицию.

Однажды утром мы выходили из дому – дети опаздывали в школу, а я на работу. Илария капризничала: ей все не нравилось. Особенно туфли, в которых она проходила как минимум месяц и которые вдруг ни с того ни с сего начали ей жать. Она разрыдалась и принялась кататься по лестничной площадке, пиная дверь, которую я только что заперла. Обливаясь слезами, она вопила, что у нее болят ноги и что в школу она не пойдет. Я спокойно, но достаточно равнодушно спрашивала ее, где болит; Джании, смеясь, твердил: “Отрежь кусок ноги, тогда туфли будут впору”; я шипела, чтобы они прекратили, что надо пошевеливаться, что мы и так опаздываем.

Вдруг я услышала щелчок замка этажом ниже, а затем сонный голос Каррано спросил:

– Вам помочь?

Я вспыхнула от смущения, словно меня застали за чем‐то постыдным. Я зажала ладонью рот Иларии и сильно на него надавила, а другой рукой резко поставила ее на ноги. Девочка тут же умолкла, удивленная переменой моего настроения. Джанни вопросительно посмотрел на меня. Я разыскала в горле голос, подобрала для него спокойный тон.

– Нет, – сказала я, – спасибо, извини нас.

– Если я могу быть полезен…

– Все хорошо, не беспокойся, еще раз спасибо тебе за все.

Джанни закричал было:

– Привет, Альдо! – но я вжала его нос и рот в свое пальто.

Дверь тихонько закрылась, и я с сожалением осознала, что теперь стесняюсь Каррано. Хотя я хорошо представляла себе, чего могу от него ожидать, я больше не верила тому, что знала. В моих глазах нижний сосед превратился в хранителя мистической силы, которую он скрывал то ли из скромности, то ли из вежливости, то ли потому, что был хорошо воспитан.

Глава 44

Все утро в офисе я не могла сосредоточиться. Похоже, уборщица переусердствовала с ароматическими моющими средствами: в помещении витал запах мыла и вишни, который из‐за тепла батарей превратился в удушливую смесь. Я долго возилась с немецкой корреспонденцией, дело не шло, мне приходилось часто заглядывать в словарь. Вдруг я услышала мужской голос, шедший из комнаты для посетителей. Голос звучал отчетливо и был полон холодной язвительности: дескать, почему некоторые заранее оплаченные услуги оказали за границей ненадлежащим образом? И хотя голос доносился издалека, мне чудилось, что этот человек говорит не с расстояния в несколько метров, а у меня в голове. Это был голос Марио.

Приоткрыв дверь своей комнаты, я выглянула наружу. Он сидел у письменного стола, прямо под ярким постером, рекламирующим Барселону. С ним рядом была Карла; она выглядела более элегантной, более взрослой, пополневшей, некрасивой. Я смотрела на них, как на кинозвезд, разыгрывающих на телеэкране некую мыльную оперу из моей жизни. Марио показался мне совсем чужим: какой‐то незнакомец, по иронии судьбы похожий на человека, которого я хорошо знала. Прическа открывала его высокий лоб, отчеркнутый линией густых волос и бровей. Его лицо казалось более тонким, а прежде резкий рисунок носа, рта и скул выглядел мягче, чем мне помнилось. Марио точно помолодел лет на десять, исчезла прежняя тяжесть боков, живота и груди, он даже вроде бы чуть подрос.

Меня как будто легонько, но энергично ударили в лоб; ладони вспотели. Однако эмоции были на удивление приятными, как те ненастоящие переживания, которые вызывают у нас книги или фильмы. Спокойным голосом я спросила у коллеги, моей подруги:

– У синьоров возникли затруднения?

И Карла, и Марио резко повернулись ко мне. Карла, заметно испуганная, даже вскочила. Марио же остался сидеть, но начал теребить нос большим и указательным пальцами. Так он делал всегда, когда его что‐то беспокоило. Я произнесла преувеличенно бодро:

– Очень рада вас видеть!

И двинулась к нему, но Карла машинально протянула руку, чтобы подтащить Марио поближе, защитить его. Мой муж неуверенно поднялся, было ясно, что он не знал, чего ожидать. Я пожала ему руку, и мы обменялись поцелуями в щеку.

– Вы оба хорошо выглядите, – продолжила я и подала руку Карле, которая не ответила на пожатие, а просто протянула мне ладонь, влажную, как только что размороженный кусок сырого мяса.

– Ты тоже хорошо выглядишь, – растерянно сказал Марио.

– Да, – ответила я с гордостью, – боль прошла.

– Я хотел позвонить тебе, чтобы поговорить о детях.

– Номер все тот же.

– И нужно обсудить развод.

– В любое время.

Не зная, что еще сказать, он нервно засунул руки в карманы пальто и нейтральным тоном спросил, что у нас нового. Я ответила:

– Да ничего особенного. Ребята тебе наверняка уже все рассказали: мне было плохо, Отто умер.

– Умер? – пробормотал он.

Дети – загадочные существа. Они умолчали об этом, может, чтобы не расстраивать его, а может, потому что решили, будто его не интересует ничего из того, что относится к прошлой жизни.

– Его отравили, – сказала я, и он спросил рассерженно:

– Кто?

– Ты, – спокойно ответила я.

– Я?

– Да. Я поняла, что ты грубиян. А люди платят за грубость злом.

Он внимательно взглянул на меня, пытаясь понять, не улетучилось ли уже мое дружелюбие и не хочу ли я снова закатить сцену. Я постаралась успокоить его, продолжив бесстрастным тоном:

– Или же просто понадобился козел отпущения, я избежала этой участи, а вот Отто – нет.

Тут я непроизвольно смахнула перхоть с его плеча – сказалась многолетняя привычка. Он отпрянул, чуть ли не отпрыгнул назад; я извинилась; Карла вмешалась, чтобы заботливо завершить начатое мною дело.

Мы распрощались на его обещании позвонить, чтобы договориться о нашей встрече.

– Если хочешь, ты тоже приходи, – предложила я Карле.

Марио сухо отрезал, даже не взглянув на нее:

– Нет.

Глава 45

Через два дня он явился к нам домой с кучей подарков. Джанни и Илария, вопреки моим ожиданиям, встретили его буднично, без особого восторга – вероятно, благодаря совместно проведенным выходным они не успели соскучиться. Дети принялись немедленно разворачивать подарки (и они пришлись им по вкусу); Марио попробовал поиграть с ними, но игра не заладилась. Тогда он начал бродить по комнате, трогая то одну, то другую вещь или выглядывая в окно. Я спросила:

– Кофе будешь?

Он сразу же согласился и пошел за мной на кухню. Мы поговорили о детях, я неожиданно для самой себя сказала ему, что они переживают сложный период, а он уверил меня, что с ним они ведут себя хорошо. В какой‐то момент он взял бумагу и ручку и набросал мудреный план – в какие дни он сможет забирать детей, а в какие они будут со мной, – заметив, что решение видеться с ними каждые выходные было ошибочным.

– Надеюсь, тебе хватает на месяц тех денег, что я высылаю, – вдруг сказал он.

– Да, вполне, – ответила я, – ты очень щедр.