Элена Ферранте – Дни одиночества (страница 28)

Он безмолвно пожал плечами, стоя в прихожей с бутылкой, которая уже начала запотевать. Взяв вино, я вяло его поблагодарила и кивнула в сторону гостиной, а сама пошла на кухню за штопором. Вернувшись, я застала его сидящим на диване; он крутил в пальцах покусанный баллончик из‐под яда.

– Пес здорово его уделал, – заметил он, – почему ты его не выбросишь?

Это были невинные слова, произнесенные ради того, чтобы завязать разговор, но мне не понравилось, что Каррано упомянул Отто. Налив ему вина, я сказала:

– Выпей и иди домой. Уже поздно, я устала.

Он растерянно кивнул, наверняка думая, что я шучу, и ожидая, что я вот-вот стану приветливее и гостеприимнее. Я испустила глубокий недовольный вздох:

– Сегодня я была у ветеринара, он сказал, что Отто отравили стрихнином.

Каррано, явно опечаленный, покачал головой.

– Люди бывают так жестоки, – пробормотал он. Сначала я было подумала, что он намекает на ветеринара, но затем до меня дошло, что он говорил о людях в парке. Я внимательно на него посмотрела.

– А как насчет тебя? Ты же угрожал моему мужу, что отравишь собаку? Мне дети рассказали.

На его лице отразилась растерянность, сменившаяся искренним огорчением. Он сделал усталый жест рукой, будто отгоняя мои слова. А затем произнес удрученно:

– Я не это хотел сказать, они меня не так поняли. Угрозы отравить собаку я слышал от других, я и тебя предупреждал…

Тут он вспылил, и его тон стал резким.

– В конце концов ты и сама отлично знаешь, что твой муж возомнил себя властелином мира.

Мне показалось бессмысленным говорить, что я этого не знала. Я по‐другому представляла себе собственного мужа, а сейчас, когда он ушел, вместе с ним исчезло и то представление о жизни, которое я долго считала своим. Все произошло совершенно неожиданно, как в фильме – когда самолет, набравший высоту, начинает разваливаться в воздухе. Мне не дали времени на то, чтобы я успела хотя бы немного проникнуться сочувствием.

– У каждого есть недостатки, – буркнула я, – он такой же, как все. Иногда мы хорошие, иногда отвратительные. Когда я пришла к тебе, разве не творила я такие постыдные вещи, о которых и подумать прежде не могла? Все это было без любви, без влечения, так, сплошная дикость. Однако же я не самый дурной человек.

Мои слова потрясли Каррано, он спросил встревоженно:

– Значит, я был тебе безразличен?

– Да.

– И сейчас тоже?

Кивнув, я постаралась улыбнуться, моя улыбка должна была помочь ему отнестись к этому как к некоей аварии на жизненном пути, как к карточному проигрышу.

Поставив бокал, он поднялся.

– Для меня та ночь была очень важна, – сказал он, – и теперь она даже важнее, чем раньше.

– Сочувствую.

Легонько улыбнувшись, Каррано покачал головой: мол, нет, я не испытываю к нему сочувствия, а просто хочу побыстрее от него отделаться. Он пробормотал:

– Ты такая же, как твой муж. Не зря вы прожили вместе столько лет.

Он пошел к выходу, и я поплелась за ним. На пороге он вернул мне баллончик, который хотел было унести с собой. Я думала, что он уйдет, громко хлопнув дверью, но он аккуратно прикрыл ее у себя за спиной.

Глава 39

Этот визит меня расстроил. Я плохо спала и решила свести к минимуму общение с соседом. То немногое, что он мне сказал, сильно огорчило меня. Встречая его на лестнице, я едва отвечала на приветствие и шла дальше. Я ощущала спиной его обиду и печаль и гадала, сколько еще мне придется терпеливо отступать под этими полными боли взглядами и немыми просьбами. В общем, я получила по заслугам, я повела себя с ним слишком легкомысленно.

Но скоро дела приняли иной оборот. День за днем Каррано старательно избегал меня, умудряясь, однако, подавать различные сигналы о своей преданности. Я находила у двери то сумку с покупками, которую в спешке забыла внизу в подъезде, то газету или ручку, оставленные на скамейке в парке. Однако я ни разу его не поблагодарила. В голове у меня то и дело всплывали обрывки нашего разговора, и, хорошенько поразмыслив, я поняла, что больше всего обеспокоена прямым обвинением в своем сходстве с Марио. Я не могла отделаться от впечатления, что Каррано бросил мне в лицо горькую правду, даже не догадываясь о том, насколько она горька. Я обдумывала эту мысль так долго еще и потому, что дети снова пошли в школу и у меня стало больше свободного времени.

Теплые утренние часы ранней осени я проводила на скамейке в парке Валентино. Я писала заметки для своей будущей книги – по крайней мере, я так их называла. Мне хотелось разрезать себя на кусочки, изучить себя с точностью и безжалостностью, подробно описать ужас последних месяцев. На самом же деле все вертелось вокруг вопроса, подсказанного Каррано: была ли я такой же, как Марио? Что это значило? Мы выбрали друг друга из‐за сходства душ, и это сходство с годами лишь усилилось? В чем состояла эта похожесть, когда я влюбилась в него? Какие свои качества я узнала в нем в начале наших отношений? Много ли мыслей, жестов, интонаций, вкусов, сексуальных предпочтений передал он мне за эти годы?

В то время я исписывала подобными вопросами целые страницы. Если Марио бросил и разлюбил меня, если я тоже его разлюбила, почему я должна носить в себе его вкусы и привычки? То, что было в нем от меня, за годы тайной связи с Карлой уже наверняка стерлось. Если я вобрала в себя те его качества, которые прежде казались мне привлекательными, то каким образом сейчас, когда они больше таковыми не кажутся, я могу от них избавиться? Как раз и навсегда соскрести их с моего тела, выцарапать из головы, но при этом не потерять самое себя?

И вот тут, пока лучи утреннего солнца рисовали на лужайке, среди медленно колебавшихся теней деревьев, нечто вроде ярко-зеленых облаков в темном небе, я, пристыженная, опять мысленно вернулась к полным неприязни словам Каррано. Неужели Марио и в самом деле был агрессивным человеком, возомнившим себя властелином всего и вся, да к тому же беспринципным, как намекнул мне ветеринар? И то, что я, живя с ним, ничего этого не замечала, разве не значило, что я находила это нормальным? Не значило, что я такая же, как и он?

Несколько вечеров я провела, разглядывая семейные фотографии. Я выискивала признаки собственной самостоятельности на моих фото, сделанных до знакомства с будущим мужем. Я сравнивала свои детские снимки со снимками более поздних лет. Я хотела понять, насколько изменился мой взгляд после того, как мы с Марио начали встречаться. Я хотела понять, стала ли я с годами походить на него. Его семя проникло в мое тело, оно деформировало, расширило, отяжелило меня, я два раза забеременела. Формулы таковы: я выносила его детей; я подарила ему детей. И сколько бы я ни уверяла себя, что ничего ему не дарила и дети только мои, что они всегда оставались в радиусе моего тела и были объектами моей заботы, я все равно не могла не думать о том, какие именно свойства его натуры в них угнездились. Марио станет внезапно вырываться из самого мозга их костей – прямо сейчас, спустя дни, спустя годы, и всякий раз он будет все заметнее. Сколько частиц его мне придется любить всю мою жизнь, хотя бы и неосознанно, лишь потому, что я люблю своих детей? Что же это за бурливый коктейль – семейная пара? Даже когда отношения разрушены и закончены, они все равно продолжают использовать какие‐то тайные тропы. Они не умирают – не хотят умирать!

Тихим долгим вечером я вырезала ножницами глаза, уши, ноги, носы, руки – мои, детей и Марио. Затем наклеила все это на лист бумаги. У меня получилось какое‐то футуристическое неописуемое страшилище – я поспешила выбросить его в мусорное ведро.

Глава 40

Когда через несколько дней ко мне снова наведалась Леа Фаррако, я поняла, что Марио не хочет иметь со мной дело напрямую, пусть даже и по телефону. Не казни гонца, сказала мне подруга: после той уличной стычки мой муж посчитал, что лучше нам с ним общаться как можно меньше. Однако по детям он скучал и хотел их увидеть, поэтому интересовался, можно ли их взять на выходные. Я ответила, что спрошу у детей – им и решать. Леа укоризненно покачала головой:

– Ольга, не делай этого. Ну что дети могут решить?

Я не обратила на ее слова внимания, я полагала, что все мы трое – равноправные члены семьи и можем обсуждать, обговаривать и принимать решения единодушно или большинством голосов. Поэтому, как только Джанни и Илария вернулись из школы, я объявила им, что отец хочет взять их на выходные, но ехать им или нет, они должны решить сами. Я предупредила, что, возможно, они познакомятся с новой женой (я так и сказала: женой) своего отца.

Илария, не раздумывая, сразу же выпалила:

– А ты что хочешь, чтобы мы сделали?

Тут вмешался Джанни:

– Дурочка, мама же сказала, чтобы мы решали сами.

Оба явно разволновались и попросили разрешения посовещаться. Закрывшись в детской, они долго там спорили, а когда наконец вышли, Илария спросила:

– Ты обидишься, если мы поедем?

Джанни отпихнул ее и сказал:

– Мы решили остаться с тобой.

Я устыдилась того, что попыталась заставить детей пройти тест на любовь. В пятницу ближе к вечеру я собрала два рюкзачка с вещами, велела сыну и дочке вымыться, принарядила их и повезла к Леа.

По дороге они все время твердили, что не хотят от меня уезжать. Сто раз спросили, что я буду делать в субботу и в воскресенье, – но в конце концов, взбудораженные ожиданиями, сели в машину к Леа и скрылись из глаз.