Но попросил испуганно прощенье.
Старался поначалу Ярослав
Завоевать её строптивый нрав.
Он разрешал бесхитростно, бывало,
Устраивать актёрские забавы.
Ведь скоморохи веселили всех,
И чаще слышен был супруги смех.
Сама она придумывала игры
И на пирах устраивала битвы.
Любила соколиную охоту,
У лошадей ценила их породу:
Училась быстрой верховой езде,
Держалась хорошо она в седле,
Достойно гарцевала на коне.
Успехи были в ратном ремесле.
Ирине в жизни интересно всё,
Ей воспитание отличное дано.
Культуру изучала, языки,
С послами диспуты могла вести —
Беседовала здраво и умно,
Её влияние в политике сильно.
Она умела речи говорить
И с быстротой любой конфликт решить.
А потому заморские послы
Переговоры с ней всегда вели,
И, восхищаясь остротой ума,
Все говорили, что она мудра;
А муж её – расчётливый делец,
Но по сравненью с нею не мудрец.
Он понимал, что это вправду так,
Что его статус поднимает брак.
Мужская страсть с годами утихала,
Обида же на сердце нарастала.
И стали замечать уж при дворе,
Что злость срывает конунг на жене,
Что чаще он от жизни устаёт —
Болезнь же не проходит, а растёт.
Шептались люди за его спиной,
Что он циничен с молодой женой,
Что раздражителен, заносчив и кричит —
Жена в ответ загадочно молчит.
Уж десять лет она в чужой стране,
Но любит Новгород. Об этом знают все.
Имеет у послов авторитет,
Ну а друзей как не было, так нет.
Дрожит невинная на столике свеча,
Ирина в комнате своей сидит одна:
Ей грезится в мечтаниях портрет,
А ум рисует ей красавца силуэт,
И имя Олаф произносит она вслух.
Ей о возлюбленном на днях донёсся слух.
Страсть женская проснулась в ней не вдруг:
Гнобил её неласковый супруг
И потому её душа полна
Мечтаний о сердечных амплуа.
Так вновь в мечтах возник норвежский Олаф,
И вновь к нему стремится её норов.
Стоит пред нею он силён и молод,
А между ними жар свечи – не холод.
В объятиях она, а губы у лица —
В мечтах княжна целует храбреца.
Тут гаснет плачущая серая свеча,
И пропадает в темноте мечта,
А голос женский слышен, грех кляня:
«О, Господи, спаси от дум меня».
