Елена Ершова – Лета Триглава (страница 46)
Даньша поджимал губы, а Молчан косился на болтливого спутника, но вроде как тоже соглашался.
— Что в нашем деле главное? — продолжал Хорс. — Чтобы околоточные надзиратели не поймали да душегубы не скрутили. Они ведь тоже до чужого добра охочи. Так ведь им добро какое подавай? Золотишко да украшения. А это последнее дело ведь — у мертвеца последнее забирать. Лекари — дело другое. Пусть и идут супротив божей воли, зато на пользу науки!
Молчан кривил рожу, что можно было воспринимать и так, и этак. А Хорс подумал: видно, этот не против и сам лишнее золотишко у мертвяка вытащить.
Копать было легко. Свежая земля сыпалась с заступов, рождая рядом с могильным холмиком еще один. Колода в земле лежала, точно узловатый корень. Работали спустя рукава — ни тебе резной крышки, ни расшитого савана. То ли дело узоры, что из-под рук Василисы выходили.
При мыслях о Василисе стискивал зубы и сильнее налегал на заступ. Вот, выворотили домовину, вытащили заржавевшие гвозди. Даньша, хоть и привычный, а все равно ртом дышал, пока вытаскивали мертвяка. Была то старуха в атласном сарафане, с медным очельем да золотыми височными кольцами, на пальцах — золотые кольца. Хоть и знатная по виду госпожа, а бросили в могильник, как безродную.
Пока Хорс раздумывал да тайком пенял на лень копыловского гробовщика, Молчан оттиснул его плечом и вынул кусачки.
— Что делает, Яков Радиславович? — шепотом осведомился Даньша и вскрикнул, услышав хруст ломаемой кости.
Хорс посмурнел лицом.
— Негоже, сударь, — с достоинством ироизнес он. — Думал, вы честный господин, а вы злодейством промышляете. За это Мехра не похвалит.
Молчан оскалил желтые зубы и оттяпал второй палец, сразу же стаскивая с него кольцо и пряча за пазуху.
— Можете сказать, мы сами своего рода расхитители могил, — продолжил Хорс, — так мы до простого воровства не опускаемся. Наша с помощником задача — труп в целости лекарю доставить, вот он и рассчитается. А привезем беспалую — как отвечать будем?
Не слушая, Молчан сдирал с головы покойной височные кольца да обруч. Даньша облизал пересохшие губы и зашарил взглядом по могильнику.
Тихо было. Нереально тихо и жутко. Месячный серп спрятался за облачко и, высунув кончик рога, жалобно позвякивал цепочками. Ни ветерка, ни шелеста. Даже ночные птицы умолкли, даже шуликуны в норы попрятались. Будто в тот мертвый полдень, когда налетели полуденницы.
— А лучше, голубчик, — сказал снова Хорс, — вы дайте нам нашу долю людовой соли, мы ее Некрасу передадим вместе с телом. А вы уже, Мехра с вами, забирайте, что взяли, и на том оставим наше недолгое сотрудничество. Сами станем покойных отслеживать, дело не хитрое. А вы…
Выпрямившись, Молчан замахнулся заступом — Хорс только успел присесть. Даньша с визгом отпрыгнул в ежевику и взвыл, наколовшись о колючки. Нового удара Хорс не допустил. Перехватил заступ железной десницей, рванул на себя — Молчан грузно обрушился на лекаря, и оба покатились по земле, кряхтя и отдуваясь, пытаясь сбросить один другого.
— Заступ хватай! — крикнул Хорс. — Заступом его!
— По тебе боюсь попасть, барин! — плаксиво отзывался Даньша, прягая подле, да никак не успевая за борющимися телами. Только замахивался — как Хорс подминал Молчана под себя. Только Молчан одолевал Хорса и наваливался сверху — лекарь опять топил его в грязи.
— Попадешь — так и что? — рычал Хорс. — Сам видел… кто я таков! Не бойся! Ну?!
Свистнул, рассекая воздух, заступ. Волосы на лбу лекаря отнесло ветром. Заступ чавкнул и увяз в земле подле его плеча.
— Другой бери!
Даньша, точно не слыша, пыхтел, пытаясь вытащить заступ.
Умудрившись увести плечо в замах, Хорс ударил Молчана в челюсть снизу. Тот громко клацнул зубами. на губах запузырилась кровь. Вывернувшись, Хорс пнул гробовщика в грудь, и тот повалился навзничь, суча ногами, точно опрокинутый жук.
— Вот теперь! — с торжествующим криком Даньша выдернул заступ и, подскочив, замахнулся.
— Стой!
Парень замер с заступом в поднятых руках. Железная десница Хорса держала цепко, брови сошлись к переносице.
— Сам же велел! — пропыхтел Даньша.
— Раньше велел, а теперь — видишь? Безоружный он, а такого и убить недолго. Нельзя.
— Да как же… — начал было Даньша.
Молчан с утробным рыком подскочил с земли, потянулся скрюченными пальцами к горлу лекаря.
И тут же, всхлипнув, обмяк. Отступив, Хорс видел, как из горла гробовщика вышло острое лезвие. Набежала тень, надломилась посередине, приблизив к лицу огромный лунообразный глаз.
— Мехра! — завопил Даньша. — Помилуй!
И повалился на карачки, роняя заступ и упираясь лбом в раскиданную землю.
Подле единственного глаза богини засверкал второй — поменьше.
«Не. Люблю. Когда. Добычу. Чужие. Забирают», — морзянкой Хвата ответила богиня. Раскрыла рот — оттуда не вышло ни звука. Только повеяло могильным холодом, да выпал под ноги скользкий червивый ком.
Выдернув серп, Мехра выпрямилась во весь исполинский рост, нависнув над Хорсом, точно сухая сосна. И руки у нее были сухие, и козлиные ноги, и высушенное ветрами лицо. Хорс глядел в него без страха — не ведал, что такое страх. В груди было колко и холодно. И досадно, что не смог выполнить задание и что теперь не спасет Василису и не увидит ее живой.
«Тело. Бери», — замигал Хват, крутясь на прежнем месте. — «Кольца. Мои».
Подцепив окровавленным серпом украшения, подбросила вверх, протянула сквозь них звездную нить — те зазвенели, насаживаясь и падая на острые ключицы богини новым ожерельем поверх бус и почерневших от времени пуговиц.
«Помнишь. Что?» — она поддела одну из них, и Хорс узнал пуговку со своего сюртука и нанесенный на нее узор в виде пятилучевой звезды.
— Помню, Мария Евгеньевна, — произнес он тихо. — То я на червенском могильнике оставил.
«Не. Ты».
— Не я, — согласился Хорс. — Василиса. Только не знаю теперь, жива ли она.
«Живая», — последовал ответ. — «Княжича. Дружине. Служит».
В груди точно потеплело. Будто порцию людовой соли пустил по жилам, и стало хорошо-хорошо, светло да спокойно. Вздохнув, Хорс обтер лицо — в том не было надобности, да за круголетье нахватался от люда привычек, все подмечал, копировал, чтобы за своего сойти. Вот и доигрался. Влюбил в себя ничего не подозревающую девчонку, еще и едва под смерть не подвел.
— Виноват я, — сказал. — Перед ней и перед тобой. Погубишь теперь?
«Хотела. Бы. Давно. Сгубила», — ответила Мехра. — «Время. Пришло».
— Люд уничтожить? — Хват мигнул один раз, соглашаясь. Хорс мотнул головой. — Не могу я! Не для того меня создавали.
Напрасно думать, что, пробудившись от мертвого сна, старшие боги помилуют Тмуторокань. Опасность заражения все еще витала над ними и над всеми другими, кто ни заражению, ни огню не подвергся, но ждал своего часа, чтобы проснуться в Ирии. Сколько их осталось? Тысяча? Чуть меньше? Что видели они, подключенные к системам жизнеобеспечения с момента, когда покинули прежний свой мир и жаждали проснуться в новом, чтобы заселить его и сделать пригодным для жизни? Их сон затянулся на целое круголетье, а может, и более. И нет той силы, что помогла бы им, и нет технологий, чтобы справить челнок и продолжить полет.
«Мешать. Вздумал. Куда. Тебе.»
Рот богини растянулся в жуткой усмешке, явив частокол зубов.
Далеко-далеко, за могильником, из копыловского сердца прозвучал вой созывающей на требище трубы. Почва задрожала, пошла волнами.
«Дети. Голодны», — сказала Мехра. — «Грядет. Великая. Жатва. Не. Успеешь».
— Успею! — выкрикнул Хорс в пустой зев, а Мехра, протянув костистую руку, дотронулась до Хорса — точно до самого сердца достала, будто горячей головней ткнула под ребра, в самую суть. Огнем обнесло голову, полоснуло по глазам светом. Подломив колени, Хорс опустился рядом с Даньшей и словно бы на миг умер.
Очнулся, только когда почувствовал, как парень трясет его за плечо.
— Яков Радиславович! Слышишь, барин? Ушла богиня! И мы должны идти! Что же ты?
Он моргнул, возвращая себе зрение и чувствительность. Разогнувшись, сел. В голове гулко щелкало. Губы были отчего-то мокрые, и мокро лицу, но Хорс не попробовал утереться.
— Надо добраться до Китежа, — произнес он. — Жива Василиса. Успеть бы…
— Обязательно успеем! Только надо убираться отсюда, да поживее! Видишь, что делается?
Проследив за взглядом Даньши, Хорс запрокинул лицо.
Из небесной трещины сыпалась серебристая крупа и, оседая на щеки, таяла, превращаясь в эликсир, в котором были и яд, и жизнь, и воля богов, и погибель для люда.
Глава 33. Сила Триглава
— …горе люду! Горе! — вой волхва разносился над требищем.
Лицо его блестело от подтаявшей соли, в бороде засели серебряные кристаллы.
Железный столб гудел, вторя мерному гулу, доносящемуся из небесного разлома: за несколько ден темная рана расширилась от самой столицы до Корских пещер. Скопления звезд время от времени выпускали голубоватые нити блиставиц, оттого лица собравшихся казались неживыми, навьими.
— …огневалась Мехра Пустоглазая, наслав на Тмуторокань своих детищ! А потому каждую седмицу велю резать черную козу и черную курицу, и окропить жертвенной кровью Мехрово идолище, дабы умилостивить богиню!
Жалобно кричал скот.