Елена Ершова – Лета Триглава (страница 4)
— Земные удовольствия есть неотъемлемая часть Яви, — солидно ответствовал лекарь. — Матерь Гаддаш милостью своей дарует жизнь каждому людену и каждой твари земной. И мы с благодарностью принимаем сей дар, и за столь короткий миг должны вкусить все прелести жизни. Иначе как насладиться ею, не зная ни страстей, ни соблазнов? Не хуже ли похоронить себя в Нави, еще не будучи мертвым, но уже сделав свою жизнь подобием могильника?
— Помолчи-ка! — прикрикнул надзиратель, и самострел в его руке вильнул в сторону. — Уф, ну и закружил трепотней… Голова теперь что колокол. В Поворово какая нелегкая принесла, лекарь?
Уловив заминку, Беса подала голос:
— По моей просьбе приехал, ваше благородие. Маменька у меня захворала…
— А ты хто? Почему с лопатой?
Надзиратель сощурился и выше поднял лампу, оглядывая девку.
— Так я хозяйка местная, — ответила Беса. — Дочь гробовщика.
— Это Гордея Стрижа? Почившего?
— Его, упокой душу в Нави…
— То и гляжу, физиогномия знакомая! — в голосе надзирателя появились теплые нотки, и Бесе показалось, что незнакомый лекарь на миг оживился, с интересом сверкнул темными очами и навострил уши. — А сперва за пацана принял, а теперь точно вижу — Гордеева кровь! Помнится, заказывал домовины для своих стариков. Работа добротная, обивка, резьба — князей не стыдно провожать! Потом, как водится, помянули… Эх! Да что говорить! — вздохнув, покачал головой. — Мать-то хворая?
— Третий день лихорадит.
— Так передавай пожелания выздоровления и поклоны от Ходыни Чернопятенного. Что ж вы, мехровы дети, сразу-то не сказали?
— Не всякая мысль родится, когда перед носом самострелом размахивают, — заметил лекарь.
— Вы, милостивый сударь, благодарите, что и вправду не пальнул, — ворчливо ответил надзиратель и спрятал самострел. — Добрый люд ночами по могильникам не расхаживает.
— Я проездом у вас, только с вокзала, — сказал лекарь. Он и вправду казался чужаком — смуглым, темноглазым и черноволосым, не чета белоголовым Стрижам. Теперь он с облегчением опустил руки и неспешно одергивал испачканные землей манжеты.
— А саквояжи-то где?
— На хранении. Рецептик позвольте обратно?
— Это пожалуйста, — надзиратель с готовностью вернул бумажки. — А пузырек, не обессудьте, изыму. У нас Гаддашево зелье не шибко жалуют.
— Как будет угодно, — сухо отозвался лекарь и отошел, насупленный.
— А до ворот провожу, — продолжил надзиратель. — Места у нас глухие да неспокойные. Вот и вы… не успели с поезда сойти, как уже кто-то физиогномию поправил.
И загоготал, довольный шуткой.
Лекарь скривился, но не сказал ничего, только беспокойно стрельнула взглядом на свежую насыпь. Беса поняла: вернется.
Это Мехровы слуги, гробовщики и плакальщицы, могут передумать — им, стоящим одной ногой в Нави, безразличны земные радости.
Это Сварговы воины, соколы-огнеборцы да богатырши-полуденницы не вернутся — они на княжеском содержании живут, и честь для них дороже червонцев.
А сторонники Матери Гаддаш от золота не откажутся — им роскошь и веселье подавай. Одним словом — баре, голубая кровь.
Уходили неспешно. Говорил в основном надзиратель, нарушая могильную тишину грубым гоготом, припоминая случаи из жизни, общих знакомых, попойки в кабаках и что помнил Бесу, когда та еще «вот такая муха был! Батя тебе коня из чурочки выстругал, так ты с этим конем-то! Бежишь, щебечешь, мол, расступайтесь, враги! Птица-огневица скачет рубить староверцев во славу Мехры!»
Беса поддакивала, вежливо посмеивалась, а под конец по-взрослому пожала заскорузлую ладонь.
— Не забудь, — велел надзиратель. — Поклоны матери передай.
Прощаясь, трижды расцеловались.
Лекарь молчал в стороне, прячась под еловым шатром. Ждал, пока кряжистая фигура надзирателя не скроется в дождливой пелене. После выскользнул неслышно, крепко стиснул Бесе ладонь:
— Ну-с, сударыня! Второй раз вы меня выручаете. Не успокоюсь теперь, пока долг не верну. Есть ли нужда в чем? Просите и не стесняйтесь! Чем смогу пригодиться?
Беса вздохнула. Подумала, потерла переносицу. Может, и не потешалась Мехра? Может, не зря сюда этого барина привела? Видно, богам так угодно.
Подняла глаза и тихо, с надеждой, сказала:
— Вы ведь лекарь? Мать у меня больна…
Глава 3. Что вернется троекратно
На рассвете у капища не протолкнуться: поворовский люд давил друг друга, переругивался, сипел, проталкивался к требищу. Здесь лучше держать ухо востро, а руки в карманах.
Беса осторожно протискивалась между взмыленных тел, выискивала знакомые лица.
— Ты откудова тут вылупился? Тебя тут не стояло! — нестарая тетка пихнула Бесу плечом. — Ишь! Молодой да ранний!
Фыркнув в лицо и обдав запахом простокваши, пролезла вперед. У тетки в руках — две плетеные тесемки, одна красная, одна зеленая. Видно, за выздоровление родных и за урожай просить пришла.
— А ты-то куда прешь, свербигузка?! — шипел на нее старик с редкой бороденкой. — Я еще с полуночи занимал!
— А я с первой звезды! Вот перед той старой попрешницей и стояла!
— Хтой-та попрешница? Врешь все! — завизжала баба, преграждая путь кряжистым телом. — Нихто тут не стоял прежде меня! А ну, пошла! Пока лживые глаза не заплевала!
— Это что ж делается, люди добрые?! — голосила тетка, задирая голову к небу и тряся плетенками. — За что честную бабу притесняют?!
— Хоть дитю! Дитю пустите! — кричали со стороны.
И в толпу, выставив худые ручонки, влетал мальчишка лет шести. Люди недовольно роптали, но мальчишку пропускали, и он ловко, ужом ввинчивался между ними, будто проделывал это уже не раз.
— Мне б только потрошка забрать! — плаксиво выл кто-то. — Потрошка козлячьи!
— Фигу тебе! — басили в ответ, и мужицкие глотки выдыхали дружное:
— Гаа-а!
— Пода-айте! — тоненько тянул попрошайка.
В осиный гул толпы ворвалось трубное завывание рога. От требища к небу взметнулись дымные клочья и потекли над головами. Люди как по команде вскинули лица и открыли рты, выдыхая во влажный воздух пар и тихие шепотки молитв.
Беса сощурилась: в вышине, под свинцово-серыми в белые прожилки тучами — совсем как ситец, который маменька натягивала на домовины, — ткалась дымная паутина. За ней вспыхивали оморочные огоньки — то, верно, всевидящий Сварг наблюдал за требищем из своего небесного шатра, из мира Прави.
Беса обвела лицо знаком благодати. Свою требу — тщательно вываренную и очищенную от плоти кисть убитого упыра, — бросила в кормовую яму во славу Мехры. И, на всякий случай, припала лбом к бородавчатому лику Матери Гаддаш, благодаря ее за выздоровление.
После лекарского бальзама маменька выхаркала черную комковатую слизь. И сразу стало лучше — сошел лихорадочный румянец, губы порозовели, и сон пришел глубокий, спокойный. Беса целовала холеную, гладкую руку лекаря, кланялась ему в ноги, желая благодати, здравия и покровительства всех старших богов.
— Будете в Червене — захаживайте, — отвечал лекарь, обтирая пальцы тряпицей. — Я каждому известен. Так и просите: доктор медицины, Хорс Яков Радиславович.
— Позвольте узнать, а что за бальзам вы подали? — полюбопытствовала Беса, крутя пустой и ничем не примечательный пузырек.
— Молоко Матери Гаддаш, — подмигнул лекарь и, уловив испуг, рассмеялся: — Шучу, сударыня. Изготовлено по собственному рецепту. Такого нигде не найдете, но обещаю: ваша матушка отныне здорова будет.
В ответ он поцеловал узкую ладонь Бесы, точно не в избе гробовщика гостил, а на ужине у знатной особы, и девушка раскраснелась. От лекаря пахло странно — дорогим бальзамом и еще чем-то неуловимо острым, не то лекарствами, не то людовой солью. Даром, что черным делом помышлял, да на могильнике ночь провел.
— Остался бы, — будто извиняясь, сказал напоследок. — Да есть у меня неотложные дела. Обещайте, что в скором времени увидимся. А не пожалуете в гости — помяните мое слово, сам в Поворов вернусь!
Беса пообещала. На том и распрощались.
Рог проревел снова, на этот раз громче, утробнее, от того в животе Бесы завелась щекотка — то отзывалась земля и все твари земные, и светила, и хляби, и самое нутро людово. Рогу вторили гулкие подземные толчки. В разрывах земли плеснуло черным.
Беса бросилась оземь. Голову обнесло жаром — ярова трава оказалась лишенной росы, теперь она обжигала не хуже печи. Одним глазом — другой зажмурила на всякий случай, слышала байку, будто одной любопытной бабе Сварговой плетью глаз вышибло, так и ходила кривой, и хоть страшно смотреть, а охота посмотреть, так пусть один глаз Беса да сохранит, — видела, как возносились на колоннах, скрученных из медных жгутов, волхвы.
— Слава Сваргу Всезнающему, Лютому, Многоглазому, Псоглавому! — протрубил один волхв. Рубаха на его груди окровавилась, в железных рукавицах полыхнула семихвостая плеть-блиставица. Ударил волхв плетью оземь — просыпались с небесного купола пылающие уголья.
— Слава Матери Гаддаш, Триязыкой, Плодородной, Плотской! — вострубил другой волхв. Рубаха на его груди потекла молоком, потянулись от рук гибкие плети-побеги, вспухали цветами и, превращаясь в плоды, исходили прелью под ладонями стонущего люда, жаждущего благословения.
— Слава Мехре Темной, Мехре-Жнице, Белой Госпоже, Пустоглазой Костнице! — трубный глас третьего волхва выжег небесный купол до пустоты, и не стало ни светил, ни звезд, ни блиставиц, ни ветра — выморочный туман окутал люд, потянуло тленом и гнилой плотью. Беса открыла глаза — теперь можно, — и глянула ввысь. В небесном разломе кружилось три огненных колеса — то боги спускались в мир Яви из дальних чертогов, и что несли с собой — благословение или погибель?