Елена Ершова – Лета Триглава (страница 29)
Душная креса будет, грозовая, полная смуты и бойни. В такую пору Мехра Пустоглазая хорошую жатву соберет, и не одно колесо взойдет над китежским лобным местом.
— Звал, княжич?
Черный волхв всегда являлся бесшумно: ни скрипа половиц, ни тяжелого шага, точно по воздуху ходил.
— Оживи князя! — звенящим голосом велел Рогдай, выпрямляясь. — Как меня оживили!
По лицу волхва не скажешь, о чем думает. Подошел на полшага к телу, но даже трогать не стал, ответил:
— Нельзя, княжич.
— Оживи! — Рогдай ухватил волхва за ворот, встряхнул, заглядывая в черные омутные глаза. — Колесую! Кровь спущу!
Жало елозило меж губ, кололо черную шею волхва. Тот плавно положил десницу на запястье княжича, и руку тотчас же пронзило тьмой острых иголок. Зашипев, Рогдай отдернул ладонь, а волхв и бровью не повел:
— Не угрожай тому, дитя, с кем совладать не сможешь. Нельзя князя оживить, слишком долго в Нави пробыл, какую соль не выели — та истаяла. Не люден это будет.
— И я не люден! — ощерился Рогдай. — Если не можешь отца оживить, то какой же ты бог?!
Отвернулся, сглатывая ядовитую слюну, под ребрами настывал голод. Съежился, когда на плечо легла черная ладонь, но иглами более не колола, погладила нежно, по-отцовски.
— Идем, — мягко проговорил волхв. — Покажу что-то.
Рогдай подчинился. Шел, загребая ногами, сердце стучало мучительно-медленно, точно неисправный мотор самоходки.
Далеко ли разнеслась весть о гибели князя? Месяц не войдет в полную силу, как набегут смутьяны да самозванцы — много охочих до китежского трона. Разграбят городище, наполнят улицы кровью, мать заточат в монастырь во славу Сварга, а самого Рогдая убьют. Тут надо власть хватать твердой рукой и держать крепко. Сумеет ли? Тяжело давит родовое обязательство — плечи не выпрямить.
Разогнувшись, потер шею. Пришли не то в лекарскую, не то в опытную: стены белые, пустые, посредине железный стол — на таком очнулся Рогдай в грозовую ночь. От воспоминаний еще сильнее засосала тоска, замельтешили перед глазами синие блиставицы, и княжич махнул перед носом ладонью, отгоняя морок.
— Гляди, — указал волхв на распростертое тело.
Мертвяк, и давнишний. Плоть изъедена гнилью, из оторванных конечностей свисали жилы, и княжич опустил нос в ворот кафтана.
— Подойди ближе.
Черный волхв сам подошел, тронул свисающую требуху. Желудок Рогдая подпрыгнул к горлу и встал комом. Сколько уже казненных повидал, сам в смерти был — а все равно трудно привыкнуть.
— Думаешь, люден это? — полюбопытствовал волхв.
— Был когда-то, — выдохнул Рогдай. — Теперь шатун, мертвяк. Такие в Червене бесчинствовали?
— Такие, — ответил волхв. — Только внимательнее гляди, не бойся.
Рогдай расхрабрился и шагнул к столу. Требуха, на первый взгляд кажущаяся обычной, поблескивала серебристой слизью. Не жилы — переплетение гибких шнурков. На концах они бахромились, вспыхивали голубыми искрами.
— Что видишь? — пытливо осведомился волхв.
— Крови нет, — удивился княжич.
Крови и правда не было: из-под гниющей кожи выступала белесая поблескивающая жижа.
— Крови нет, — эхом повторил волхв. — И тут, гляди-ка, кость. — Тронул изъеденную гнилью кость, постучал железной спицей. После отодвинул кожу выше, и та поползла, будто чулок, обнажая над костью что-то иное, серебристое и твердое. Звук при этом получился гулким да звонким. — А тут что, слышишь?
— Железо, — не веря, прошептал Рогдай.
— Металл, — поправил волхв.
Голову повело. Дабы не упасть, княжич ухватился за стол.
— Железник…
— Почти, — согласился черный волхв. — Тело людово, а конечности и сердце — искусственные. Не жилы тут — провода, и не кровь по ним течет, а серебрянка.
— Кто ж способен выдумать такое? — Княжич поднял глаза и встретился с внимательным взглядом волхва. Понимание вышибло дух: — Тот, кто повинен в смерти отца!
Гнев заклокотал, ожег изнутри. Воздуха перестало хватать, а в висках молоточками отстукивало: «Смерть! Виновному смерть!»
— Смерть! — вслух прохрипел Рогдай. — Знать бы, кто виновен!
— Уже известно, княжич, — ответил волхв. — Имя ему Яков Хорс. Осужден в Червене за отступничество и измену.
— Прикажу доставить его голову! Нет, лучше — живьем! Заживо сдеру кожу! Выпью до донышка! — жало заметалось во рту, истекая ядом. Рогдай и сам дрожал от гнева и нетерпения. Знал, кого пошлет за душегубом: нет никого усерднее влюбленной девицы, и никого жесточе полуденницы. Из-под земли сыщет, вытянет жилы и бросит варнака перед княжичем. Тогда и поквитаются.
— Прежде ко мне приведи, — услышал вкрадчивый голос волхва. — Давний у нас разговор имеется, и еще не закончен.
Глава 22. Скрытова Топь
По следу дошли до деревни. И то — след не след, а черные проплешины, точно промчалась тут охота Тысячеглазого Сварга. Огонь — к нему тоже уважение требуется. Помнила Беса, как в детстве с молитвой зажигали лучины, а то из козьих жил скручивали фитилек, опуская в плошку с топленым жиром — жертвовали богу чужую жизнь и дыхание. В печи плясали огненные языки, и по стенам избы танцевали живые тени. Тогда маменька укрывала Бесу одеялом и рассказывала байки о птице Сирин, об Одноглазом Лихе и Бабе с Костяной Ногой. Жуткая сладость разливалась под ложечкой, и Беса глядела в окно, заметенное снегом. И страшно было, и уютно, и дремотно от огня. Огонь — он силу дает, если к нему с поклоном прийти. А теперь кому кланяться? На погибель идут, не иначе.
Беса в изнеможении опустилась на почерневшее бревнышко, лизнула сухие губы.
— Воды бы…
Хорс, казалось, от жажды не мучился. Ему этот сухой, потрескивающий воздух, обволакивающий сейчас Бесу, как дыхание раскаленной печи, вовсе не приносил неудобства.
— Дойдем — испросим воды. Видишь, уже и крыши виднеются?
За подпалом да хрусткими почерневшими деревцами не только крыши, вся деревня, как на ладони. Лачуги черные, скособоченные, будто также тронутые огнем, по медным скатам гуляло раскаленное Сваржье око. И тишина такая, что в ушах звенит — ни комариного пения, ни лая цепных собак, ни мычания коров. Деревня стояла омертвелой, и так же пугающе мертво было у Бесы на сердце.
— Жив ли Даньша? — спросила.
— На пепелище ни костей, ни одежды, — ответил Хорс, напряженно вглядываясь в колеблющееся марево. — Жить должен, Хват убережет.
— Дурные у меня предчувствия, недаром Сирин беду кликала.
— О том не беспокойся. Я тебя от любых бед защитой буду, веришь?
Беса глянула в его строгое лицо, и сердце снова затрепыхалось птицей. Такому не верить — грех на душу брать.
Спускался Хорс с косогора уверенно, ровно, Беса не хотела — а залюбовалась. Высокий да ладный, умный, на слово бойкий и не страшится ничего, даром, что руки лишился. Неужто все староверы такие? Вздохнула, отгоняя воспоминание о поцелуе, дотронулась пальцами до сухих губ. Беспокойство все не отпускало, но Беса покорно двинулась следом, то и дело оступаясь на хрустком пепле. Уж и губы стали черным-черны, и мокрая рубаха в золе перепачкалась, зато избы все ближе. Живет ли здесь кто? Ставни точно заколочены, да не досками, а железными полотнами крест-накрест, и наличники у изб железные, и вкруг черных бревен — железные обручи. А колодца — ни одного. И хоть бы ветерок дунул, хоть бы остудил гудящую голову. Ни ветра, ни свежести. Одна трескучая сушь.
Хорс стукнул в ближайшую избу.
— Хозяева? Эгей! Есть ли кто?
Прислушался, шаря взглядом по безмолвным окнам.
Из безмолвного избяного нутра донеслось тяжелое шарканье. Скрипнула, отворяясь на ладонь, обитая железом дверь.
— Что надобно?
Голос глухой, недобрый. Кто за дверью? Не разобрать.
— Заплутали мы, — продолжил Хорс, подпуская в голос хрипотцу. — Воды бы.
— Нет воды. Ступайте.
Дверь начала закрываться, но Хорс ловко подставил башмак.
— Сколько ни странствовал, сударь, по городищам да селам, среди полей да лесов, и нигде путнику в чашке воды и в теплой постели не отказывали. Что же вы, милейший, богов прогневить изволите?
За дверью надсадно сопели. После послышались еще шаги, легче и дробнее предыдущих.
— Пусти, Горан! Не видишь, путникам помощь нужна?
Дверь снова приоткрылась, теперь шире, и в темных сенях Беса различила коренастого мужика в простой рубахе навыпуск. Разглядела и едва не охнула: у мужика не было ни волос, ни бороды, ни бровей. Голое лицо, испещренное морщинами и точно измазанное золою, казалось смурным.
— Пусти же, — повторил женский голос, и мужика оттеснила дородная баба в туго повязанном платке и блеклом сарафане. — А вы входите, будьте добры, гости дорогие. Откуда путь держите и что за нужда привела?