Елена Ершова – Лета Триглава (страница 25)

Оморочень отчаянно замигал и припустил живее. Порой он застывал перед решетками, невидимыми руками ломал замок, и, пропуская Бесу с Даньшей, летел далее. Над головами катились камни, слышались крики и ругань. Пищали и самострелы палили, не переставая.

— Напрасно палят, — отдувая, заметил Даньша. — Этих шатунов просто так не убить.

— Откуда знаешь?

— Видела того, изрубленного? Ни крови, ни костей — сплошная белизна да искры. Разве это мертвяк? Он и людом-то никогда не был.

— А кем был? — Беса сбилась с шага, останавливаясь перед очередной дверью, пока над замком колдовал оморочень. Голова гудела, не давала покоя свербящая мысль: кого держал взаперти лекарь? Кого Беса пробудила от мертвого сна?

— О том не худо бы Хорса спросить, — сказал Даньша.

Они вступили в полумрак каменной кишки. Пахло сыростью и кровью. В стенах зияли пробоины.

— И сюда добрались, — Даньша сощурился, привыкая к темноте. Хват разжег огонек ярче, отделив от теней истерзанные тела стражников. Над одним все еще трудился шатун, выцарапывал из глазницы скользкое глазное яблоко.

Громыхнуло сбоку. В пыли и каменной крошке выбрался новый мертвяк, присел на корячках, оскалив зубы. Следом от удара соскочила с ржавых петель одна из дверей. Заросший черной бородой душегуб глянул в прореху и ухмыльнулся, увидев Бесу.

— С прошлого студна девичьей плоти не видывал, а теперь она сама пришла, — прохрипел и, подволакивая ногу, заковылял к Бесе.

— Все твое, Мехра! — взвизгнула та, швырнув остатки пуговиц в узника. Те отскочили от грязной груди, позвякивая, покатились в темноту. Мертвяк скакнул следом, лязгнул зубами подле его лица и выдрал клок кожи с мясом. Душегуб взвыл, выругался грязно, заваливаясь спиной на камень. Между скрюченных пальцев, зажимающих рану, толчками вытекала кровь.

Над головами страшно загромыхало. Стены сотряслись, точно от великанского удара, на головы посыпалась побелка. Беса не удержалась и растянулась плашмя. Даньша повалился следом и, падая, выставил над собой обломок двери — по ней тотчас чиркнула костистая лапа шатуна.

— Есть еще пуговицы? — пропыхтел Даньша, из последних сил сдерживая напор мертвяка, но он оказалась тяжелее, крепче, придавил — не вздохнуть.

— Нету! — в отчаянии отозвалась Беса. Закрутила головой — хоть бы железный прут под рукой оказался, хоть бы какая доска — только обломки камней да пыль. Подобрала поувесистее, швырнула — мимо.

— Беда… — прохрипел Даньша.

Хват плюнул искрами в оскаленную морду чудища, но мертвяк только отмахнулся. Пригнул голову, ласково, будто мимоходом, касаясь плеча Даньши. Парень заорал, заколотил затылком о пол, сквозь рубаху проступили багряные кляксы. Мертвяк запрокинул голову, по-птичьи глотая окровавленные куски, и вдруг поперхнулся, булькнул горлом. Из груди, пробив кости насквозь, вышло лезвие алебарды. С хрустом разрубив шейные позвонки, она описала дугу и вонзилась в дощатый пол. Вместе с тем с глухим стуком повалилась голова мертвяка — зубы еще выбивали дробь, следом тянулась мешанина из крови и белесой жижи. Выпрямившись во весь рост, Хорс пинком спихнул обезглавленное тело с Даньши и озабоченно осведомился:

— Жив?

Осторожно подхватил шуйцей подмышки, помог встать. Беса запоздало кинулась под другую руку, но Даньша вскрикнул от боли и закатил глаза — на месиво плеча было страшно глядеть.

— Идем живее, пока не сбежалась вся стража! — Хорс взвалил Даньшу на спину, а Беса заметила, что орудует он только одной рукой, вторая висела плетью, и вместо кисти оканчивалась замотанной в тряпицу культей.

— Моя вина, Яков Радиславович! — всхлипнула она. — Сперва вас подвела, потом ослушалась и чудищ выпустила! Но я ведь не со зла! Я ради вас! Потому что я вас…

— О том после переговорим, — оборвал ее Хорс. Усталый, измученный, белый, как Мехра, но все-таки живой. — Регуляторы, вижу, не догадалась завести?

— А? — Беса открыла рот.

— Ясно. Бери алебарду и идем.

Они поспешили обратно, пригибаясь под градом камней и пыли. Острог сотрясался все сильнее и чаще. Дождь стоял стеной — Беса давно не обращала внимания на отяжелевшую, постыдно облепившую тело одежду. Повторяющиеся громовые раскаты походили теперь на животный рык. Беса вскинула лицо, щурясь во тьму и непогоду, но за ливневой завесой ничего не разглядеть.

— Не смотри так пристально, накличешь, — бросил через плечо Хорс.

— Мехру?

— Гаддаш! Вон, как бушует!

Камни под башмаками ходили ходуном, земля вспучивалась, прорывалась грязевыми гнойниками. Неумелого взмаха алебардой — Беса едва удерживала ее обеими руками, — хватило, чтобы отпугнуть напавшего было мертвяка. Лезвие вошло ему под ребро, и хотя шатун явно не чувствовал боли, он потерял равновесие и сорвался с края моста в кипящую пену Гузицы.

— Здесь стояли китежские кони, — вспомнила Беса, указывая на покореженную ограду, с которой свисали только обмочаленные поводья. — Тебя, лекарь, спрашивали пришлые из столицы, обещали из острога вытащить.

— Если пришли сюда, то уже не выйдут, — ответил Хорс. — Гляди, гляди!

Беса обернулась, куда указывали, и увидела сотканную из ливня, тумана и туч грузную фигуру, занявшую собой весь горизонт. Протянув исполинскую лапу, всю в речной пене и тине, богиня опустила ее на острог — брызнуло каменное крошево, мост хрустнул, обрушился вниз, таща за собой опору, обломки ограды и башен.

— Не терпит Мать суеты и неразберихи, — прохрипел Хорс и вытер пересохший рот. — Пройдет теперь валом по городищу, пока всех смутьянов не передавит. К тому времени хорошо бы оказаться как можно дальше от Червена.

Глава 19. Невзаимное

Даньшу пекло, будто на сковороде. Горячка растекалась от рваной раны, и Беса то и дело смачивала губы парня родниковой водой. Заброшенная сторожка — не лучшее место для хворого. От крохотной печки тепла немного, из провизии — каша-толокно да кипяченая вода, и до Червена — путевая верста. Успели уйти до того, как обозленная богиня взялась рушить городище со всеми его мостками, башенками, усладными домами да Хорсовыми мертвяками впридачу.

— Спасайтесь… сами… а меня оставьте, — повторял Даньша.

— Еще не хватало! — сердилась Беса. — Зря тебя на закорках тащили?

— Тебя ведь… ищут… и лекаря тоже…

— Пусть ищут, не скоро найдут, — Хорс вошел, подвинул трехногий табурет, потрогал горячий лоб Даньши. — Терпеть можешь?

— Нешто… не мужик? — ответил тот.

Хорс кивнул, сказал Бесе:

— Я одной рукой не справлюсь, придется помогать. Неси воду, Василиса.

Она послушалась, смущаясь от того, как произносит лекарь ее полное имя. Получалось у него по-особенному певуче, с пришепетыванием, будто змея заклинал, и прежде ненавистное, сейчас оно нравилось Бесе.

Смочив тряпицу водой, принялась осторожно обмывать рану. Даньша выгнулся дугой, но твердая ладонь Хорса вернула на место.

— Как же терпеть будешь, когда шить начнем? — строго сказал он. — Назвался груздем — в кузовок полезай, друг сердечный.

Насторожился, обернулся на окно. Снаружи дождь зарядил мелкой моросью, и не столько сильно, сколько нудно. Ели кланялись друг другу макушками.

— Подумалось, Хват вернулся, — сказал Хорс. — Долго же нет.

С рассветом послал оморочня в Червен за своим лекарским скарбом. Если цел дом — принесет, что положено, а если нет — придется в Аптекарском приказе шороху навести.

— Тогда поквитаюсь, — усмехался в усы и обращался к Даньше: — По-хорошему, дождаться бы Хвата, но откладывать далее нельзя, шить сейчас надо. Добрый людень тут жил, заядлый рыбак. Вот его добро нам и послужит.

Гнутая костяная игла — не игла даже, изогнутый рыболовный крючок, — вызвала у Бесы оторопь. Даньша и вовсе заскулил, засучил пятками по топчану.

— Рано дергаться, не насажен еще, — Хорс настойчиво придержал парня за плечи.

Культя была накрепко обвита кожаной обмоткой, держал ее навесу, бережно, но без лишнего усердия, и наотрез отказался показывать Бесе. Уже все обработал, мол, жить можно, только лекарствовать неудобно. Уцелевшую шуйцу протянул к шкапчику, вытащил мутную бутыль с плескающейся на самом донышке жижей.

— Отвинти-ка пробку! — попросил, и, когда Беса исполнила, понюхал горлышко и сморщился: — Брага. Пить не советую, а как антисептик подойдет. Держи иглу, Василиса, не вырони.

Окропил сперва иглу, потом руки. Остатками браги обмакнул края раны, отчего Даньша завыл. Хорс порылся и вытащил самую чистую тряпицу, которую только нашел.

— Во рту держи, — велел, — когда совсем невмоготу будет.

В ушко иглы Беса продела леску, подумала, что ей самой бы не мешало хлебнуть браги для храбрости: тятка всегда так делал, когда выходил на обход могильника. Хлебнуть-то одно — а поди во рту удержи. Пробовала как-то по-малолетству, насилу продышалась и с той поры поклялась больше браги не пробовать.

— Первый стежок делай по центру, — подсказал Хорс. — Потом узлом закрепи.

Легко сказать — сделай, труднее вонзить иглу в плоть извивающегося Даньши. Хорс держал его крепко за плечи, не давал вырываться, а ноги все-равно ходуном ходили. У Бесы руки затряслись, когда поднесла к ране иглу: мертвяк на славу постарался, рвал, не жалея. Проглядывали теперь и мясо, и жилы. Стиснув зубы, кольнула кожу. Даньша завыл, вскидывая ноги, запрокинул голову, упираясь макушкой в грудь лекаря.

— Еще раз! — жестко сказал он.