Елена Елисеева – Дорога сна (страница 11)

Вот и тогда, вырвавшись из оков тела, Аврора взмыла над крышей замка, немного покружилась над ним и направилась в сторону маленькой рощицы. Вокруг было безлюдно и тихо, еле слышно шуршал дождь, постепенно набирая силу, деревья стояли мокрые и поникшие, река негромко журчала, а возле неё пофыркивала вороная кобыла, привязанная к дереву. Рядом с ней на разостланном чёрном плаще, подложив под голову седло, спал полуголый мужчина.

Аврору и сейчас бросало в жар при воспоминании об этом. Ей случалось видеть голых мужчин на картинах и в скульптурах, во снах и наяву, она уже не была невинной девушкой, хоть её брак и продлился недолго, но всё-таки этот незнакомец, лежавший так спокойно, словно он сознавал свою наготу и вовсе не стыдился, смутил её. Тогда на берегу Аврора не удержалась: сначала она, чувствуя себя Дианой, склонившейся над спящим Эндимионом, долго рассматривала мужчину, вглядывалась в его резкие черты, в мокрые светлые пряди, падавшие на лицо, гадала, какого цвета у него глаза, а затем, вдоволь налюбовавшись им, прекрасно сложенным и столь безмятежным в своём сне, вошла в ярко-красное с пурпурными проблесками молний облако, окутывавшее его, и уже очень скоро пожалела об этом.

Незнакомцу (во сне она не смогла уловить его имя) снился долгий и мучительный кошмар, и чувство безмятежности на его лице было обманным. Видеть, как этот человек, по-видимому, военный, раз за разом убивает людей, которых он, должно быть, на самом деле убил когда-то давно, было тяжело, ведь Аврора всей своей трепещущей душой ощущала, как он терзается чувством вины. Убитых становилось всё больше и больше, пока наконец вина не пролилась на незнакомца кровавым ледяным дождём, и Аврору не выкинуло из его сна. Очнувшись в своей постели, она ещё долго не могла прийти в себя: смотрела в окно на усилившийся дождь, расчёсывала волосы и боролась со странными чувствами, охватившими её. Одним из них была жалость к незнакомцу, другим страх при мысли о количестве человек, которых он убил, третьим же было что-то с трудом различимое, то, что она испытала, разглядывая полуобнажённое тело и обманчиво спокойное лицо незнакомца.

Когда же через полчаса этот человек постучался в ворота замка, это стало для Авроры настоящим потрясением. И она, и Жан с Марией подозрительно относились к незнакомым людям, поскольку любой из них мог оказаться лазутчиком разбойников. Но Чёрный Жоффруа и его шайка хозяйничали на дорогах, и им не было резона нападать на замок, тем более что они орудовали в землях Бертрана Железной Руки, а не Авроры, — очевидно, их привлекал густой лес, где можно было надёжно укрыться. Леон приехал один, поэтому сердобольная Мария уговорила мужа впустить его. Когда он очутился в замке, все трое его обитателей пришли к выводу, что он не может быть шпионом разбойников: слишком хорошо одет, разговаривает как человек, получивший должное образование и воспитание, а среди людей Чёрного Жоффруа все сплошь простолюдины, а если и есть дворяне, то настолько обедневшие и опустившиеся, что от всего дворянства у них остались только шпаги. Самим же Чёрным Жоффруа случайный гость быть никак не мог: пострадавшие описывали его как высокого и черноволосого, гость же был среднего роста и блондин. Да и в его сне не находилось никакого подтверждения тому, что он может быть разбойником.

Дальнейшее знакомство с Леоном, его внезапная откровенность, рассказ о себе (который не мог быть ложью, во всяком случае, не весь, потому что Аврора видела часть его во сне), исходящее от него ощущение бесконечного одиночества и боли, которое было столь близко Авроре, — всё это заставило её испытать горячее сочувствие к гостю и толкнуло на необдуманный поступок. Конечно, предлагать ему зелье, лишающее памяти, было опасно и просто-напросто глупо, причём более опасно для него, чем для неё. Даже если бы Леон рассказал кому-то о зелье, ему вряд ли бы поверили, да у него и не было никакой причины это делать, так что Аврора могла не опасаться подозрений в колдовстве. Но что, если бы она не рассчитала дозу, и Леон умер прямо в её гостиной или лишился всей памяти, превратившись в беспомощного младенца? Что бы она тогда стала делать? Дотянула бы до утра, а там позвала слуг и принялась разыгрывать перед ними беспомощность и потрясение, утверждая, что ещё вечером с гостем всё было в порядке, а за ночь ему внезапно стало худо? При мысли об этом она всякий раз вздрагивала и крестилась. Леону повезло, и он получил именно то, что хотел: забвение. Бросивший его отец, надоедливые дети мушкетёров и убийство Арамиса совершенно изгладились из его памяти.

Уже очень долгое время Аврора не жила, а только наблюдала за чужой жизнью наяву или во снах. Она пыталась вырваться из этого состояния, выйдя замуж, но Виктор покинул её так быстро, что она даже не успела полюбить его. Вместо любви брак оставил после себя лишь горечь, жалость и разочарование. С тех пор Аврора окончательно поставила на себе крест и даже задумывалась об уходе в монастырь. Она помогала страждущим своими целебными отварами, но в случае с Леоном её помощь зашла слишком далеко. Она лишила человека части воспоминаний, пусть и по его просьбе, и теперь не могла отпустить его, чувствуя свою ответственность, как будто он был зверем, которого она случайно приручила. Аврора сама не ожидала, что испытает огромную радость, узнав, что Леон остался в их краях и поступил на службу к Бертрану Железной Руке. Для себя она объясняла это тем, что так ей легче будет следить за состоянием сына Портоса, не боясь, что её зелье окажет нежелательный эффект и что некому будет помочь. Только сочувствие и желание помочь — вот и всё, что она испытывала к бывшему капитану королевских гвардейцев.

Но перед глазами, стоило их закрыть, по-прежнему маячил обнажённый мускулистый торс Леона, цветом напоминавший прекрасный розовый мрамор.

Глава V. Дядя и племянница

Птичка, птичка в золотой клетке,

Что же ты ждёшь — венец или нож?

Лети, птичка, с ветки на ветку,

Жаль, что ты мне уже никогда не споёшь

Айре и Саруман — Санса

Прошёл почти месяц с тех пор, как Леон Лебренн поступил на службу к Бертрану Железной Руке. Деревья за это время потеряли большую часть своей зелени, полностью окрасившись в жёлтые, золотые, оранжевые, красные и пурпурные тона. Дожди шли всё чаще и чаще, правда, в основном по ночам, так что засыпать приходилось под непрекращающийся шелест, зато наутро уже ярко светило солнце, и всё вокруг было свежее и чистое, будто умытое. Крестьяне собирали урожай — в этом году он был обильным, и все возносили благодарственные молитвы Господу. Бертран де Мармонтель не оставлял попыток отыскать логово разбойников, но краткие вылазки в лес ничего не давали. Леон, решив проявить рвение, объездил всю округу, чтобы расспросить пострадавших от разбойных нападений путников, но у страха, как известно, глаза велики, и описания Чёрного Жоффруа с его подручными очень разнились, а уж понять, откуда они появляются на дороге, и вовсе было невозможно. «Выскакивают как из-под земли», — твердили все, кому не повезло попасться Чёрному Жоффруа и его шайке.

Впрочем, Бертран особо не унывал, утверждая, что разбойники слишком обнаглели, совершают всё более и более рискованные нападения и рано или поздно непременно попадутся. Леон не разделял его приподнятого настроения, но и не впадал в отчаяние. Разбойники не вызывали у него ни страха, ни гнева, ни ненависти, он относился к их поимке как к очередному поручению, сродни тем, которых он так много выполнил во время своей службы при королевском дворе.

Службу эту, однако, Леон помнил очень смутно — имена, лица и события расплывались и терялись в глубинах его памяти, смешиваясь одно с другим. Он старался подолгу не задумываться над этим, полагая, что теперь это всё равно уже не важно. Днём это получалось легко — отвлекаясь на повседневные заботы, разговоры с Бертраном, Маргаритой, Франсуа и Вивьен, бесконечные поездки по округе, он мог не думать о том, что так неожиданно и странно выпало из его памяти. Ночью было куда сложнее. Леон, утомлённый дневными хлопотами, быстро проваливался в сон, и его начинали преследовать неясные видения, отблески и отзвуки прошлого, о котором он забыл. Порой они принимали смешные формы, порой — загадочные и даже возбуждающие, а иногда и пугали.

Леон не рассказывал об этом никому — ни Бертрану, ни Маргарите, ни слугам, ни Авроре Лейтон. С Бертраном, несмотря на то, что тот формально командовал Леоном, отношения установились вполне дружеские. Мужчины вместе трапезничали, пили вино, объезжали владения Железной Руки и за всем этим вели долгие задушевные разговоры — впрочем, говорил в основном Бертран. Его возлюбленная была вежлива и дружелюбна, Франсуа поначалу присматривался к новому человеку, но потом его подозрительность угасла, и он принял Леона весьма радушно. Вивьен немного дичилась, хотя Леон и в мыслях не держал хоть как-то её касаться — в любом смысле этого слова. Он быстро понял, что первое его предположение было ошибочным — служанка не была влюблена в своего господина, да и тот не испытывал к ней никаких чувств, всецело поглощённый своей Гретхен. Когда Леон видел, с какой нежностью Бертран глядит на белокурую красавицу, как ласково она смотрит на него снизу вверх, прижимается к его груди или бережно смазывает маслом протез, сердце его сжималось от неясной тоски.