Елена Дорнбуш – Успеет ли человечество спастись? (страница 5)

А если функция есть, а вы жили так, будто её нет, потеря несравнимо больше. По большому счёту вы участвовали в том, чтобы эстафета оборвалась. Не как злодей, а просто как один из миллиардов, которые посчитали, что ничего такого нет. И в конце жизни это аукнется. На неизбежный вопрос «зачем я жил» хорошего ответа у вас не будет.

Как видите, из этих двух ошибок первая вообще не ошибка. А вторая для конкретного человека может быть катастрофической. Дальше книга исходит из того, что у человечества функция есть. И задаёт вопрос: каким оно должно быть, чтобы эту функцию выполнить. Этому посвящена остальная книга.

Глава 3. Критерий устойчивости вместо лозунгов

В предыдущих главах мы говорили о больших вещах. Цель человечества, эстафета через границу Вселенных, картина мира как процесса. Это всё хорошо, но непрактично. Из этого пока не следует, как жить во вторник в одиннадцать утра.

А ведь именно это и должно следовать. Иначе вся книга оказывается красивой теорией без приложений. Поэтому в этой главе мы делаем шаг вниз. От «зачем» к «как». От космологического масштаба к простому, но фундаментальному вопросу: по какому критерию вообще оценивать действия и устройство общества?

Это вопрос не риторический. Без ответа на него любые рассуждения о том, каким должно быть человечество, повисают в воздухе. По чем мы будем измерять? Что считать хорошим, а что плохим? Какой работающей рамкой пользоваться, когда мы принимаем решения, влияющие на тысячи или миллионы людей?

В самом общем виде критерий можно сформулировать так: хорошим является то, что увеличивает способность системы сохраняться, адаптироваться и передавать накопленное понимание.

Плохим является то, что уменьшает эту способность.

Такой критерий не зависит от культурных вкусов и идеологических предпочтений. Он опирается на единственный вопрос: повышает ли данное решение долгосрочную устойчивость системы или снижает её.

Привычные ответы на этот вопрос не работают. Сейчас разберёмся, почему.

Самый частый ответ на вопрос о критерии звучит просто: пользуйтесь моралью. Хорошо то, что считается правильным. Плохо то, что считается неправильным. Большинство людей так и живут, и в общем-то нормально живут.

Проблема в том, что мораль имеет как минимум три структурных слабости, каждая из которых отдельно делает её непригодной как объективный критерий. А все три вместе — окончательно закрывают этот путь.

То, что считалось абсолютно правильным двести лет назад, сегодня считается дикостью. И наоборот. Не существует никакой объективной точки в моральном пространстве, на которую можно было бы опереться. Есть смещающийся консенсус, и в каждый момент истории живущие считают свой консенсус окончательным.

Давайте просто посмотрим, как менялись «незыблемые» моральные нормы за обозримый исторический отрезок.

Рабство. В античности это была норма, обсуждаемая философами как естественный порядок. Аристотель прямо писал, что одни люди от природы рабы, а другие господа. В XVIII веке оно ещё было законным в большинстве стран. В XIX веке его постепенно отменили в Европе и Америке, но во многих местах оно сохранялось до XX века. Сегодня это преступление против человечности. За три с половиной тысячи лет мораль повернулась на сто восемьдесят градусов.

Детский труд. Ещё в начале XX века ребёнок десяти лет, работающий по двенадцать часов в день на фабрике, был обыденностью. Семьи без этого не выживали. Сегодня в большинстве стран это уголовное преступление. И ни родители, ни работодатели начала века не считали себя злодеями. Они просто жили в своей морали.

Положение женщины. Право голосовать женщины в большинстве стран получили только в XX веке. Швейцария — в 1971 году. Это означает, что бабушка человека, живущего сегодня, могла родиться в стране, где её голос ничего не значил, и при этом окружающие считали такое положение естественным.

Публичные казни. Ещё в XVIII веке в Лондоне или Париже толпы собирались посмотреть на повешение, и это считалось не только нормальным, но и поучительным зрелищем для детей. Сегодня публичная казнь воспринимается как варварство.

Долговое рабство. Тысячелетиями человек, не вернувший долг, мог быть продан вместе с семьёй. В царской России крепостных продавали за карточные долги ещё в середине XIX века. Сегодня сама мысль об этом дика.

Телесные наказания детей. В большинстве европейских стран ещё пятьдесят лет назад нормальный учитель мог ударить ребёнка указкой по руке, и никто не считал это насилием. Сегодня это уголовное дело. В Швеции это запрещено даже родителям с 1979 года.

Можно продолжать долго. Главное наблюдение такое: в каждый момент истории живущие были уверены, что их мораль — это и есть Истина. И в каждый момент они ошибались, что подтверждалось следующим поколением. Современные люди тоже уверены, что наконец-то поняли, как правильно. С высокой вероятностью через сто лет потомки будут смотреть на наши «незыблемые» моральные нормы примерно так же, как мы смотрим на детский труд XIX века. Это первая структурная проблема морали. Она движется во времени, и мы не можем встать на её спине, как на твёрдой почве. Но это ещё не главная проблема.

У морали есть более тонкая особенность, чем подвижность. Она не работает на масштабе системы. Мораль формировалась тысячелетиями как набор правил для отношений между отдельными людьми. Не убивай. Не кради. Не лги. Помогай ближнему. Эти правила работают на масштабе семьи, деревни, племени. На уровне «один человек — другой человек». Но когда мы поднимаемся на масштаб тысяч или миллионов людей, привычная мораль начинает давать противоположные ответы. И это не парадокс. Это следствие того, что закономерности больших систем устроены иначе, чем закономерности межличностных отношений. Самый показательный случай — это война.

Для отдельного человека убить другого — самое тяжёлое преступление, какое только можно совершить. На этом сходятся все мировые религии, все правовые системы, все философские школы. Это, пожалуй, единственный моральный закон, который выглядит почти универсальным. «Не убий» — основа любой нравственности.

И этот же закон полностью переворачивается, как только мы поднимаемся на уровень государств. Во время Второй мировой войны американский пилот, сбросивший бомбы на немецкие города, не был преступником. Он был героем. После войны он получил медали, пенсию, общественное уважение. Немецкий пилот, делавший то же самое в обратную сторону, был для своих соотечественников тоже героем, пока его страна не проиграла. Английский солдат, застреливший немецкого, не нарушал ничего. Английский солдат, отказавшийся стрелять, попал бы под трибунал. То есть то, за что в мирное время человека сажают на пожизненное, на войне за это же дают медаль. И речь не о редких исключениях, а о миллионах людей. За четыре года Второй мировой так поступили десятки миллионов солдат. Никого из них общество не считает массовыми убийцами.

И это не аномалия отдельной войны. Это норма каждой войны во всей истории. Армия, по сути, существует для того, чтобы организованно делать то, что в обычное время считается тягчайшим преступлением. И никакая моральная гимнастика не помогает примирить эти две реальности. Они просто работают на разных масштабах, и на каждом масштабе своя логика.

Ещё интереснее то, что моральные оценки меняются вместе с границами войны. Германия и Франция веками вели смертельные войны. Сегодня они фундамент Европейского союза, экономически и культурно связанные так тесно, как редко бывают связаны два народа. США и Япония в 1940-е годы разносили друг друга в труху, с обеих сторон считая противника абсолютным злом. Сейчас они стратегические союзники, и японская культура — одна из самых популярных в Америке. Это означает, что мораль одного и того же народа в отношении одного и того же народа меняется на сто восемьдесят градусов за одно-два поколения. Никакой объективной точки опоры здесь нет.

И самое неприятное. Не существует моральной системы, которая бы решила эту проблему. Пацифизм требует не вести войн в принципе. Но государство, последовательно следующее пацифизму, обречено быть захваченным первым же агрессивным соседом. Справедливая война требует тщательно различать «нашу правую войну» и «их неправую». Но обе стороны всегда считают свою войну справедливой. Гуманизация войны через конвенции и правила немного снижает зверства, но не отменяет главного: на войне разрешено то, что в мирное время запрещено абсолютно.

То есть никакая мораль не работает на масштабе системы И война не исключение, а самый ясный пример. Но и в более мирных вещах та же логика. Просто менее наглядная.

Вакцинация. Прививка несёт небольшой риск осложнения для конкретного ребёнка. Если думать о нём как об отдельном человеке, можно сказать: зачем подвергать его этому риску? Лучше подождать, авось пронесёт. Но если думать о популяции в миллионы детей, отказ от вакцинации приведёт к гибели тысяч от инфекций, против которых вакцина защищала бы. Моральная интуиция «защитить своего ребёнка от лишнего риска» на масштабе общества становится коллективной катастрофой. И обратное — навязать всем вакцинацию — на индивидуальном уровне выглядит как нарушение свободы человека распоряжаться собственным телом. То, что хорошо в одном масштабе, становится плохо в другом, и наоборот.