Елена Дорнбуш – Судный день (страница 4)

В это же время родители начали приобщать нас к постам. Для меня это оказалось несложным. Наверное, я была неизбалованным ребенком.

Отец понял, что его Путь, его признание – это священство. До революции священниками становились дети священников. Общество было строго сословным и другого пути практически не было.

В наше время Бог призывает человека к служению ЕМУ другим путем. Мне кажется, что сейчас те, кто решил посвятить себя Богу, делают более осознанный выбор, так как у них есть альтернатива. Пример тому – судьба моего отца. Вначале, как я писала, он был далек от Бога. Являлся, как практически все в нашей стране, неосознанным атеистом. Под этим термином я подразумеваю человека, который с детства воспитывался в атеистических традициях, которому с детского садика и школы внушали, что Бога нет, что все это сказки. Он с этим соглашался. Точнее, ему было все равно. Вот таких я называю неосознанные атеисты. Их в стране было десятки миллионы.

Опасная и непонятная, а поэтому ее более страшная болезнь дочери и ее чудесное исцеление после крещения заставили отца по-другому взглянуть на Бога, поверить в ЕГО существование. Но все равно, у него была альтернатива. У него был намного более простой вариант – оставить все, как есть. Отец мог сказать себе, что случайность, что это обычное совпадение – крещение и исцеление. Что организм ребенка сам справился с загадочной болезнью. Ведь Путь к Богу очень тернист. И если он усыпан цветами, то только розами, с множеством острых шипов. Но отец выбрал его.

Хиротония

Священник должен иметь душу чище самих лучей солнечных, «чтобы никогда не оставлял его без себя Дух Святой, и чтобы он мог сказать: живу же не ктому аз, но живет во мне Христос» (Гал. 2:20).

 О семьях священников мало литературы. Поэтому моему читателю, наверное, будет интересно прочитать о взгляде изнутри на такие ячейки общества, если выражаться канцелярским языком. Тем более это интересно, когда священником становится человек, пришедший из мирской жизни, и до этого никак не был связанным с церковью, как и его домочадцы.

Любой священник, прежде чем стать таковым, должен пройти обряд рукоположения или хиротонии. Это посвящение (поэтому хиротонию часто называют еще священство) человека, наделяющее его Святыми Дарами и правом совершать таинства и обряды.

В православии существует три степени посвящения – диакон, пресвитер и высшая – епископ. Для того, чтобы стать священником необходимо получить вторую степень священства, дающую право самому совершать большинство таинств, но только от лица правящего епископа. Я не была на обряде посвящения моего отца в священники, но по его словам таинство Священства вызвало у него в душе радость и восторг. Особенно, когда собравшиеся в соборе Петра и Павла в Луганске его будущие коллеги, точнее собратья, а также обычные прихожане на возглас архиерея «Аксиос», в один голос троекратно ответили «Аксиос». В переводе с греческого это слово обозначает «Достоин». Данным возгласом другие священники и обычные люди показывают, что готовы уверить дело своего спасения в руки новопоставленного пастыря и идти за ним к Христу.

Чем-то это напоминает посвящение в врачи, когда они, произнося клятву Гиппократа, клянутся: «Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство… Чтобы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной».

Согласитесь, базовые понятия, что у врача, что у священника сходны. По-другому и быть не может. Один лечит тело, другой душу. А то и другое очень сильно взаимосвязано.

Чем-то напоминает посвящение в священники и с принятием присяги военнослужащим. Там есть такие слова: «Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй, народ и Отечество».

Священник тоже защищает души своей паствы от происков дьявола. Словом там, где требуется особая ответственность, люди тем или иным способом проходят обряд посвящения.

Иногда можно слышать слова, что между Богом и человеком не должно быть посредника. Что Бог в любом случае поймет человека и если тот искренен, то поможет ему. Утверждаю, что это глубоко ошибочная точка зрения. Не буду вдаваться в теологические тонкости, скажу лишь следующее.

Священник – это пастырь. Он ведет свою паству к спасению. Если хотите, священник – это инструмент Бога, при помощи которого ТОТ разговаривает с нами. Для многих людей только так и можно достучаться до их душ. Священник указывает каждому верующему человеку ту, подчас очень незаметную тропинку, которая ведет ко Христу и Царству Небесному. Священник – и врачеватель души, и ее защитник. Он, как и врач, не имеет права навредить. Не имеет права дать неверный совет, который приведет к греху.

Да и потом, чисто с житейской точки зрения, кого легче услышать и чья просьба будет иметь больший вес – одинокого человека или группы людей? А эту группу людей надо организовать, обеспечить местом для совместной молитвы. Именно поэтому институт церкви существует вот уже более двух тысяч лет. Он пережил множество империй, социальных катаклизмов, но несмотря ни на что живет и развивается.

Быть священником – это великая милость Бога. Но это и величайший труд и самопожертвование. Мой читатель может возразить, что есть священники, про которых трудно сказать, что они готовы чем-то жертвовать. Но, как говорится, в любом стаде есть паршивая овца. И на такую одну «овцу» можно привести десятки, сотни примеров настоящего служению Богу. А если по-настоящему служишь Богу, то значит, ты служишь людям, помогаешь им. Спасаешь их души, а иногда и жизни.

Яркий недавний пример. Протоирей Владимир Креслянский 31 июля 2014 года, отслужив вечернюю службу в луганском Старо-Вознесенском храме, возвращался домой. Неожиданно украинские войска начали обстрел города запрещенными кассетными бомбами. Один из осколков попал в священника. Тяжело раненный, истекающий кровью, он стоял на коленях и молился, чтобы больше ни одна из кассетных бомб не разорвалась. Он так и умер, на коленях, в молитвенном предстоянии, в луже собственной крови, с застывшей правой рукой у головы. Но ни одна бомба больше не разорвалась. Это уже успели назвать луганским чудом. Я об этом еще буду писать в конце книги, говоря о войне на Донбассе.

Трудно быть священником, особенно в современном мире, полным соблазнов, разврата. В мире, в котором для многих людей погоня за наслаждениями, за золотым тельцом стала смыслом жизни. Люди очень сильно возгордились и решили, что они почти всемогущи. А Бог, если и есть, то где-то там, далеко и на него не надо обращать никакого внимания. Живем здесь и сейчас, а вечность… где эта вечность? Очень трудно быть сейчас священником.

Трудно быть и детьми священника. Трудно по двум причинам. Во-первых, ты резко выделяешься из общей массы других детей. К тебе повышенное внимание. Каждый твой шаг, каждое твое слово тщательно изучается, и малейший твой проступок раздувается многократно. Он сказал скверное слово! Она улыбнулась мальчику! И прочее, прочее, прочее.

Во-вторых, детям, воспитанным в верующих семьях, со временем надоедает то, что им предлагают родители. Для них все церковное становится привычным, обыденным, не вызывающим трепета. Они видят в нем то, что навязывается старшими наравне со многим другим, которое делать неприятно, неинтересно, но нужно. Поэтому дети начинают не вполне осознанно отвергать все это. Все же путь к Богу очень труден даже для взрослого, а тут ребенок, которому не помогает жизненный опыт, которого еще просто нет. Которому не помогают знания, которых тоже нет. Нет и сильной мотивации. Его еще не пугают такие понятия, как Ад, Божий суд. Для него это все по большей мере абстракция.

У детей священников начинает проявляться какая-то центробежная энергия. Они хотят чего-то нового для себя, они хотят постичь какие-то неизведанные ими способы жизни, а все, что говорит мама, или бабушка, или отец, – все это кажется пресным.

Участвуя в таинствах, даже в причащении Святых Христовых Таинств, они ничего не переживают. Выполняют необходимые действия механически, безучастно. Такие дети воспринимают причащение Святых Христовых Тайн не как встречу с Богом, а как какой-то праздничный ритуал. Для них церковь часто становится клубом, где можно встретиться и поговорить друг с другом. Они могут здесь о чем-то интересном сговориться, дождаться с нетерпением, когда же кончится служба и вместе побежать куда-то по секрету от родителей в окружающий, очень интересный для них не церковный мир.

Легко детей научить выглядеть всегда православными. Ходить на службы, читать молитвы перед едой и перед сном, сначала к Чаше пропустить младших, уступить место.

Приятно видеть таких воспитанных детей. Но разве это означает, что они при этом живут духовной жизнью? Что они по-настоящему молятся Богу, то есть не механически произносят заученные фразы, а стараются достучаться до Всевышнего, то есть искренно? Их внешнее православное поведение совершенно не означает устремления к реальному соединению с благодатью Божией.

Когда отец стал священником, мне было 9 лет. Поэтому нельзя сказать, что все, связанное с Церковью, я впитала с молоком матери. Я уже довольно отчетливо понимала происходящее. Для меня это все было в новинку, а значит, вызывало чисто детский интерес. Поэтому у меня не было того отторжения религии, которое бывает у детей священников.