Елена Данько – Деревянные актеры (страница 35)

Из кучи лохмотьев в углу выкарабкалась девочка лет пяти — маленький скелет, обтянутый желтой кожей. Ее большая голова качалась на слабой шейке, глаза были мутные. Она стала есть хлеб из рук матери, сопя и давясь от жадности, стоя на четвереньках, как собачонка. Мать глотала слюну.

Крупные слезы катились из черных глаз мадемуазель Розали. Она отреза́ла один ломоть за другим и давала женщине. Я вышел из хижины, чтобы выпрячь Брута.

Мы раздули огонь и сварили похлебку. Поев, матушка Гошелу (так звали женщину) заплакала. Слезы промывали светлые полосы на ее черных от грязи щеках. Она рассказала мэтру, какой был плохой урожай. Сборщики недоимок забрали все, что удалось снять с поля. Зимой скотина стала дохнуть. Нечем было ее кормить, нечего было есть самим. В марте наступил настоящий голод. Все деревенские, как один человек, поднялись и пошли искать хлеба по другим деревням.

— Мы остались, муж был болен горячкой… Потом он умер, потом я заболела… У меня была припрятана мука для дочки… Неделю тому назад стала я печь для нее лепешки пополам с корой… Вдруг слышу голоса и топот… Опять — сборщик недоимок с отрядом солдат. Увидали дымок над крышей, нагрянули сюда, отобрали и муку и лепешки… Все дома обшарили, выносили, отбирали последнее добро и грузили на возы. Я думала — вы тоже за недоимками…

Мэтр Миньяр слушал ее, нахмурившись, и кусая губы.

— Есть у вас родные, матушка Гошелу? — спросил он.

— Есть тетка в Эпинале. Я хотела к ней пойти, да не дойду. Очень я слабая… Уж, видно, помрем мы здесь с Мари. — И матушка Гошелу зарыдала, уронив на колени голову с седыми нечесаными космами.

Маленькая Мари, насытившись, спала на коленях у Розали, завернутая в ее зеленый шарф. Она улыбалась во сне и сосала свой грязный палец.

Мы переночевали в соседней хижине. Я не мог спать. Мне мерещились то оскаленная челюсть дохлой лошади, то маленькая Мари с мутными глазами, то слышались грубые голоса сборщиков, отнимавших лепешки у матушки Гошелу.

Паскуале встал бледный, нахмуренный. Мы запрягли Брута. Мэтр Миньяр усадил в одноколку матушку Гошелу с девочкой на руках и укрыл их своим толстым плащом. Туман розовел, поднимаясь из долин; воронье с карканьем кружилось над дохлой лошадью, когда мы тронулись в путь.

Встреча

Мы миновали деревню, где, вместо домов, чернели одни обуглившиеся развалины.

— Здесь был бунт, — сказала матушка Гошелу, — за это войска сожгли деревню, а главарей повесили вон на том дубе.

Я взглянул на большой дуб и невольно отвернулся. Там между ветвей чернело что-то страшное, и воронье каркало вокруг. Мы, не оглядываясь, пустились под гору. Наши запасы подходили к концу. Надо было во что бы то ни стало достать хлеба и молока для Мари.

Под вечер мы увидали вдали селение. Сгорбленные крестьяне копались на полях. Дорогу пересекал разлившийся ручей. У брода слышались крики и хлопанье бичей. Два лакея подпирали плечами возок, завязший в глинистой грязи. Он был доверху нагружен тяжелыми сундуками. Кучер, громко ругаясь, подгонял лошадей. Лошади напрягались, скользили по глинистой круче и падали на колени. Возок не двигался. На том берегу стояла карета с гербом на дверцах, по ступицу в грязи. От золотистых лошадей шел пар: видно, они только что вытащили карету из ручья.

— Эге, как бы и нам не завязнуть! — сказал мэтр Миньяр и взял на руки Мари.

Матушка Гошелу слезла с одноколки, оперлась на руку мэтра, и они двинулись через ручей. Вода бурлила вокруг деревяжки мэтра. Я повел Брута вброд, а Паскуале, шагая сзади, придерживал клетку с мышами на тележке. Брут бодро взобрался на глинистую кручу с нашей легкой поклажей. Мы остановились, поджидая мэтра и мадемуазель Розали, которая замешкалась на том берегу, снимая свои длинные чулки.

— Не идут, ваше сиятельство! Говорят: завязли, так сами и выбирайтесь, а мы вам не помощники. И лошадей не дают, проклятые кроты! Вон их сколько на поле копается, — ни один не пошел! — сказал кто-то по-немецки за моей спиной.

Я оглянулся. У дверцы кареты стоял, вытирая лоб, лакей Эрик из Гогенау. Из кареты выглядывала сама баронесса в перистой шляпе. Она заломила руки.

— Но как же мы вытащим возок? Это ужасно, Эрик!

— Смею сказать… если бы выпрячь лошадей из кареты и запрячь их в возок, они наверное сдвинули бы…

— Ни за что! — взвизгнула баронессочка, высунув свой длинный нос из-за плеча матери. — Найдите каких-нибудь кляч, а моих золотистых коней я не дам портить. Я буду на них в Париже кататься.

Эрик пожал плечами.

— Крестьяне не дадут лошадей. Разве что вот эту взять? Эй, малый, давай-ка твою клячу, получишь на водку. Распрягай живо!

Эрик взял Брута под уздцы.

Матушка Гошелу, уже взобравшаяся на одноколку, испуганно уставилась на него. Мэтр Миньяр схватил Эрика за локоть.

— Погоди, любезный, ты видишь, мы спешим, — нам надо отвезти ребенка куда-нибудь, где есть молоко и хлеб. Мы не можем задерживаться из-за пустяков.

— Из-за пустяков! — заорал Эрик. — Я вам покажу пустяки! Эй, ребята, на помощь!

Трое лакеев, бросив возок, бежали к нему. Я хлестнул Брута. Он пустился вскачь по дороге. Матушка Гошелу и Мари подпрыгивали на кочках. Старый крестьянин на поле смеялся во весь рот и махал нам дырявой шляпой.

— Простите нашу невежливость, мадам, но, право, мы торопимся! — доносился сзади веселый голос мэтра.

Розали, не успев обуться, догоняла нас босиком и весело смеялась. А за ней с достоинством ковылял мэтр Миньяр, посылая воздушные поцелуи взбешенному Эрику.

Дядя Пьер

Черные треуголки маячили там и сям на деревенской улице. У постоялого двора стояли оседланные лошади. Из окна слышались ругань и звон бутылок. Запыхавшийся трактирщик метался из кухни к погребу. В деревне стояли солдаты.

— Дальше поезжайте, дальше! — лепетала матушка Гошелу. — Там под горой живет дядя Пьер, у него можно остановиться.

Дядя Пьер молча оглядел нас и провел в свою землянку. У него была сгорбленная спина и огромные жилистые руки. Молча он взял монетку из рук мэтра и пошел добывать у соседей молока и яиц для Мари. На сковороде зашипела яичница.

Матушка Гошелу рассказала дяде Пьеру про все свои несчастья.

— Если б не этот добрый человек, мы бы померли с голоду с Мари! — сказала она, указывая на мэтра и утирая слезы.

Тогда дядя Пьер плотно прикрыл дверь и заговорил. В сумерках на беловатом квадрате окна темнели рядом две головы. Тонкий орлиный нос мэтра склонялся к низколобому, бородатому лицу дяди Пьера. Дядя Пьер рассказывал скрипучим голосом, с трудом выдавливая из себя слова, что соседняя деревня восстала. Бедняки с косами и вилами напали на дом судьи и сожгли все грамоты, в которых были записаны их долги и повинности помещику, маркизу де-Ларош. Они отказались платить налоги. Из Эпиналя был послан отряд, чтобы усмирить бунт, но… но… но… — дядя Пьер захлебнулся тихим смешком, — солдаты перешли на сторону мятежников. Они взяли замок де-Ларош и засели там, а их главарь Шарль Оду…

— Шарль Оду? Великан с белым шрамом на лице? — воскликнул мэтр. — Мы вместе сражались в Америке.

— Он самый. Молодчага-парень. Теперь за его голову обещана награда в пятьсот ливров. Из Эпиналя прислали эскадрон солдат под начальством де-Грамона. Де-Грамон стоит в нашей деревне и только ждет подкрепления, чтобы окружить мятежников в замке и перевешать их всех.

— А у вас в деревне тихо?

— Мыши сидят тихо, когда кошка близко. Но все помнят, что сказал де-Грамон, когда бедняки требовали хлеба.

— Что он сказал?

— Трава уже выросла — идите, ешьте ее.

Деревня засыпа́ла. Луна поднималась над черными вершинами гор. Было тихо, только подковы Брута звякали в сумерках, да чуть поскрипывала одноколка. Дядя Пьер вразвалку шагал впереди, указывая нам дорогу.

Мы оставили матушку Гошелу и Мари в хижине. Дядя Пьер обещал отправить их в Эпиналь. Признаться, я был рад, что мы распрощались с ними. На меня наводила тоску эта девчонка с мутными глазами, которая вечно жевала что-нибудь, или спала, или пищала, чтобы ей дали есть. Даже наши белые мышки ничуть не развеселили ее.

Она сонно посмотрела, как мы чистили клетку в хижине у дяди Пьера, отвернулась и опять стала жевать какую-то корку.

— Это она такая с голода, жалко мне ее, — сказал Паскуале.

— Пустое. Ведь мы на войне, ты чувствуешь это, Паскуале? А на войне женщины и дети — одна помеха, — ответил я.

— А как же Розали? — спросил Паскуале.

— О, Розали — совсем другое дело.

Она бодро шагала рядом с нами, закутанная в свой черный плащ. Разве она жаловалась когда-нибудь на голод или усталость? Она всегда смеялась, и от этого всем становилось весело. На войне не могло быть лучшего товарища, чем Розали.

У края дороги потухал костер. Последний язычок пламени, вспыхивая, освещал огромную ногу в желтом сапоге и зажигал беспокойный огонек в стекле валявшейся рядом бутылки. Слышался храп. Это караул полковника де-Грамона досыпал седьмой сон. Дорога шла вниз. Запахло сыростью. Из темноты донеслось журчанье невидимого ручейка.

— Ступайте теперь налево, через мостик, мимо старого вяза. Скажите Шарлю, что и мы скоро забьем в набат, — проскрипел дядя Пьер над моим ухом и пропал в темноте.

Свернув налево, мы увидели огни. На холмах вокруг замка пылали сторожевые костры мятежников.

Лагерь повстанцев