Елена Данько – Деревянные актеры (страница 30)
— Мне хочется уйти отсюда, Паскуале, — заговорил я. — Я пойду разыскивать мою сестру, а ты, если хочешь, оставайся здесь.
Паскуале задумался.
— Слушай, Пеппо, что я тебе скажу! До Регенсбурга уже недалеко. А ведь там живет синьор Манцони. Синьор Гоцци, наверное, написал ему письмо для нас; может быть, он написал, куда уехала Урсула. А так — где ты ее найдешь? Потерпи еще немного. Мы скоро придем в Регенсбург.
— Хорошо, Паскуале, — сказал я, — пойдем в Регенсбург. Ты останешься там учиться музыке, если захочешь, а я пойду искать сестру.
Паскуале развеселился.
— Знаешь, Пеппо, о чем мы секретничали с Мартой? Помнишь, ты обижался? Я написал дяде Джузеппе письмо, когда ты был болен. Я спрашивал его, не знает ли он, куда уехала Урсула? Я так плохо написал адрес на конверте, что почтмейстер даже глаза вылупил и говорит: «Тут у вас, видно, курица наследила!» Мы с Мартой тогда много смеялись. Я попросил Марту написать адрес, и мы не знали, как пишется на конверте: уважаемому или достопочтенному? Я тогда ждал ответа от дяди Джузеппе с каждой почтой. Но ответ не пришел, — вздохнул Паскуале. — Может быть, мы все-таки плохо написали адрес. Ну, ничего, мы скоро придем в Регенсбург. Знаешь, мне очень хочется поучиться музыке и пению.
Я слушал его веселую болтовню, и мне захотелось поскорее добраться до Регенсбурга.
Расставанье
Мейстер Вальтер сначала и слышать не хотел, что мы уйдем из его театра.
— Бросьте, ребята, — говорил он. — Вы уже привыкли к вольной жизни, вы — птицы перелетные, вам в городе не усидеть за книгой. Какие там книги? Вот лучшая книга, я ее всю жизнь читаю и мудрее не видал! — Мейстер Вальтер, переложив вожжи, указал своей широкой ладонью на дорогу, шедшую среди полей. — Сколько городов, сколько людей перевидал я на своем веку. Побольше иного профессора о своей стране знаю. Где ему, профессору, с мейстером Вальтером тягаться? Сидит он в своей конуре да глаза слепит над старыми, пыльными книгами. А у нас с вами, ребята, весь мир как на ладони! Да и скучать вы будете без театра. Не было еще такого человека, который раньше работал с марионетками, а потом, занявшись другим делом, забыл бы своих деревянных актеров. Все равно, рано или поздно вы к этому делу вернетесь!
Но мы не отступали от нашего решения итти в Регенсбург.
Я спешно вырезывал куклы для «Мнимого больного».
Я работал каждую свободную минутку — то в перерыве между представлениями, то на привале в лесу, то на ночлеге, когда Руди и Паскуале уже спали. Я сделал толстого Аргона, который здоров, как бык, а воображает себя больным, его хорошенькую дочку Люсинду, веселую служанку Туанетту, ученого доктора Диафуаруса и его глупого сына. Остальных кукол взялся сделать Руди. Мы больше не ссорились. Руди не задирал носа, а, наоборот, просил меня, чтоб я помог ему собирать кукол.
Так мы дошли до Штаубинга, где должны были расстаться с театром. Мейстер Вальтер не захотел итти в Регенсбург.
— Там попов много, — сказал он, — того и гляди, запретят нам представлять или с позором выгонят из города. Ну их…
В Штаубинге мы опять представляли «Фауста». Я работал внизу. Зажигая бенгальский огонь и подавая Марте на тропу дракончика, на котором во втором действии улетает Кашперле, я подумал, что работаю в театре мейстера Вальтера последний раз. Никогда я не влезу больше на тропу, никогда запыхавшаяся Марта не попросит меня распутать нитки перед тем, как я подниму наш дырявый занавес. Никогда я не услышу, как грохочут и хлопают зрители в ответ на острое словцо мейстера Вальтера. Никогда не будет и наших веселых привалов в дороге, собирания сухих веток для костра и беготни за водой с железным котелком. Мне взгрустнулось.
Марта слезла с тропы с дракончиком в руках.
— Ты знаешь, Иозеф, — болтала она. — Было бы так хорошо, если бы наш дракончик разевал пасть. А то он только головой и хвостом вертит… Руди рассказывал: у мейстера Штольпе дракон даже огонь из пасти пускает.
Я взял у нее из рук вагу дракончика.
— Жаль, что ты мне раньше не сказала этого, Марта. До завтра я не успею уже ничего сделать. Пускай уж Руди сделает тебе нового дракона.
Марта с минутку удивленно посмотрела на меня и вдруг вспомнила, что ведь мы с Паскуале завтра уходим. Она замигала, а рот поехал у нее куда-то вкось!
— Прости, Иозеф, я все поверить не могу, что ты и Паскуале уходите из театра. Мне будет так скучно без вас…
Мейстер Вальтер щедро расплатился с нами за работу в театре и за кукол для «Мнимого больного».
— Ну, ребята, соскучитесь сидеть в городе или просто нужда придет, знайте, что старый мейстер Вальтер всегда вас возьмет на работу! Авось мы с вами еще увидимся.
Мы подарили фрау Эльзе теплую косынку, купленную на рынке в Штаубинге. Она со слезами расцеловала нас. Марте я подарил маленький ящичек для булавок, ленточек и других мелочей. Этот ящичек я начал вырезывать для нее, еще когда лежал больной в Фридрихстале. Среди завитков и листьев я вырезал на его крышке немецкие буквы М. и Б. — Марта Буш.
Рано утром мы в последний раз погрузили на тележку доски и сундуки. Фрау Эльза и Марта сели в тележку. Мейстер Вальтер взял вожжи. Я поцеловал Гектора в его теплые влажные ноздри, и тележка тронулась. Марта махала нам рукой, а Руди — своей зеленой шапочкой, пока тележка не скрылась за деревьями.
Мы молча повернули на дорогу в Регенсбург.
ПОЛИШИНЕЛЬ
Мэтр Миньяр
Мы шагали по дороге в Регенсбург. После полудня небо закрылось тяжелыми синеватыми тучами. Сразу похолодало. Налетел бешеный ветер, закрутил дорожную пыль воронками и, сгибая ивы, вывернул листья на серебристую изнанку. Крупная капля упала мне на нос.
— Бежим скорее под крышу. Сейчас дождь польет! — крикнул я.
Дождь хлынул яростный и холодный. Мы побежали, взявшись за руки, к хижине в стороне от дороги. Вдруг дождь стал больно сечь нам лица. Крупные беловатые градины запрыгали по потемневшей от дождя земле. Мы вбежали в распахнутую дверь хижины.
Это была заброшенная сторожка. Град оглушительно барабанил по крыше. Ветер завывал в ветках старого дуба. Я старался притянуть к косяку рассохшуюся дверь, когда увидел на дороге двух путников. Они ковыляли, согнувшись под косыми ударами града.
— Эй, — крикнул я, — идите сюда, под крышу!
Мужчина махнул мне рукой, а его спутница, бежавшая мелкими шажками, вдруг поскользнулась на сырой глине и упала. Мужчина бросился к ней, но тоже упал, и ветер вздул его плащ, как черный парус, над ящиком, привязанным к спине. Я кинулся к ним на помощь.
У мужчины вместо правой ноги была деревяжка. Он встал с трудом, ухватившись за мое плечо. Мы помогли встать его спутнице и повели ее к хижине. Она чуть-чуть прихрамывала, но смеялась и лепетала что-то на непонятном языке.
Паскуале нашел охапку хвороста в углу и уже свалил его в очаг.
— Пеппо, дай мне огниво! — крикнул он по-итальянски, чуть мы переступили порог.
Я стал высекать огонь. Мужчина усадил свою спутницу на валявшийся в углу чурбан и снял ящик с плеч, тревожно спрашивая ее о чем-то.
Она нагнулась, развязывая мокрые башмаки. Ее капюшон свалился, и мы увидели блестящие волосы и большие черные глаза. Ее спутник, присев на земляной пол, помог ей стащить башмаки и озабоченно растирал ей левую щиколотку. Девушка вытянула вперед ногу в белом чулке, повертела ступней во все стороны, поднялась, встала на носки и вдруг рассмеялась, захлопав в ладоши. Она прошла несколько шагов на самых кончиках пальцев и помахала одной ногой в воздухе; ее спутник довольно кивнул головой. Потом он обернулся ко мне.
— Благодарю за помощь, синьор, — сказал он по-итальянски. — Мадемуазель Розали чуть не сломала себе ногу. К счастью, это только ушиб, а мы уже перепугались. Ведь ножки мадемуазель Розали — это наш хлеб!
Я взглянул на его смуглое лицо с длинным тонким носом, обезображенное оспой. Его черные глаза приветливо блестели.
— Вы не итальянец, синьор? — робко спросил я.
— Увы, я только француз — Марсель Миньяр, или мэтр Миньяр, как зовет меня публика, или Пти-Миньяр, как звали меня в полку, к вашим услугам! — весело раскланялся он. — А это — моя племянница, мадемуазель Розали!
Дым клубами валил из очага прямо в хижину. Девушка сняла мокрый плащ и повесила его к огню. На ней было сиреневое газовое платье, все в серебряных блестках. Ее плечи закрывал зеленый шарф. Никогда еще не видел я такой красавицы.
Она подбежала к ящику и открыла дверцу в проволочной решетке. Тотчас же по ее голой руке к плечу побежала белая мышка, а за ней другая и третья. Девушка целовала их и ласково уговаривала. Мэтр Миньяр тоже нагнулся к ящику и вынул из него двух мышек.
— Они испугались града, бедные крошки! — сказал он, опять обращаясь ко мне.
Я погладил мышку, сидевшую на его плече. Мышка встала на задние лапки, быстро-быстро шевеля белыми усиками и розовым носом, обнюхала мой палец, и вдруг юркнула в карман своего хозяина. Только тонкий хвостик, как бело-розовый шнурочек, остался снаружи на потертом бархате куртки.
Дождь лил как из ведра. В открытую дверь он нахлестал целую лужу. Вместе с мэтром Миньяром нам удалось прикрыть дверь. Тогда сучья в очаге затрещали, дым потянулся в трубу, в хижине стало уютнее.
Паскуале, сидя на полу, глазел на мышек. Их было двенадцать. Они шустро бегали из верхнего этажа своей клетки в нижний, по пути отгрызая крошки от хлебных корочек, засунутых между прутьями клетки.