Елена Чудинова – Побѣдители (страница 47)
– Как вы знаете, Ваше Высокопревосходительство, ваши опасения я понимаю и разделяю, – отозвался Роман. – Но в данном-то случае мы имеем дело не с исламским миром, а с очень незначительной группой асоциальных лиц, проще сказать, с богемой. Они хватаются за все, где чуют деструкцию.
– И я бы не сказал, что у них плохое чутье, – упрямо повторился Эскин.
– Да кто ж им позволит? Мы их терпим до тех пор, покуда они тихо безобразничают в этом самом переулке, где сняли около двадцати квартир. Безобразия – их частное право. В тех же горах их в лучшем случае ограбят, да и не надумают они туда соваться, сумасшедшие всегда хитры и заботливы о своей шкуре.
– Вы говорили о дионисийских деталях? – спросил Эскин. – В чем они заключались?
– Я не большой знаток всех этих дионисий и вакханалий… А филологической справки еще не получил. Впрочем, есть некоторое созвучие тому, что покойник столь усердно штудировал, я про Овсова. Только едва ли полагал, что сам же и попадет в переплет. Но по первому впечатлению убийство носит характер… гмм… – Роман несколько замялся.
– Ритуальный? – Эскин рассмеялся. – Меня вы этим не смутите, граф. Я хорошо помню обвинения, что выдвигались в России в начале столетия против моих единоверцев. Я был весьма заинтересован изучить тему, как вы можете догадаться.
– Ну, спрашивать о ваших выводах по делу Бейлиса было бы бестактным, – усмехнулся Роман.
– Отчего же? – Эскин посмотрел на него с каким-то странным выражением. – Вероятно, вы полагаете, что это не только бестактно, но и бессмысленно? Что я скажу сейчас некоторое количество общих слов о дикости невежественных масс, либо посетую на пресловутый антисемитизм, которого в России, кстати сказать, никогда и не было? Во всяком случае – не было до революции.
– А я могу рассчитывать на что-либо более любопытное? – глаза Романа сделались какими-то уж слишком внимательными.
– Вы можете рассчитывать на мою откровенность. Во всяком случае, если я могу рассчитывать на еще одну сигарету.
Я рассмеялась. Эскин, вне сомнения, относился к тем людям, с которыми мне приятно курить. Вредно играть в детстве в индейцев, доложу я вам. Ведь это же ритуал общения. «Тут он вынул трубку мира, очень старую, чудную, с красной каменной головкой, с чубуком из трости, в перьях. Наложил ее корою, закурил ее от угля, подал гостю чужеземцу, и повел такие речи…»
Гость-чужеземец с удовольствием затянулся. Еще в самом начале мы не обнаружили, куда стряхивать пепел. Немудрено: если для этой цели и имелась какая-нибудь жестянка из-под анчоусов (хотя покойник, вполне вероятно, был способен разбрасывать окурки просто по углам), то оную со всеми окурками увезли на экспертизу. Это даже такой невежде как я понятно. Поэтому я просто взяла с подоконника щербатое блюдце с засохшими кофейными разводами.
– Так вот, Ваше Сиятельство, все сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Да, невежественные массы, да, сам Бейлис просто попал как кур в ощип, ибо политическая конъюнктура явно была за него, а не за тех уголовных личностей. Ведь как раз шли дебаты вокруг черты оседлости. Тем не менее, версия виновности Бейлиса опиралась на широкую народную поддержку. Но заметьте, какой странный фокус: время-то перевернуто. Обвинения инородцев в изуверских ритуалах обычно тем чаще, чем дальше мы уходим вглубь веков. Это мы обычно встречаем во всех странах без изъятья. В России же все строго наоборот. Весь восемнадцатый век прожит спокойно, да и большую часть девятнадцатого в народе тоже не ходит зловещих слухов о потребляемой нами крови младенцев. Даже когда в ваши самые высокие терема проникло учение «жидовствующих», строго отнесенное вами к ереси, Схарию с командой винили в чем угодно, но не в убиении русских детей. Его винили именно в том, что он действительно делал: в перетолковывании христианского учения в ветхозаветном ключе. А это вопрос теологии. Никакой дикости по довольно-таки диким временам. И тут вдруг, извольте: начинается двадцатое столетие, казалось бы… Тут-то и раз.
– Полагаю, у вас есть и ответ?
– Есть, – твердо ответил Эскин. – Народное сознание редко ошибается. Но не всегда способно обмыслить собственную интуицию. Я уже говорил об этом госпоже Чудиновой, когда мы беседовали о ее книге, точнее – о роли еврейства в революции. Поймите, для народа, лишенного родины, религия заменяет отечество. Русский оказался страшен без религии, еврей же – страшен втройне, ибо в самом деле полностью утратил нравственную основу. Тогда шла мощная волна всеобщего впадения в атеизм. Проще говоря, простой народ чуял, что беды от евреев будут. Только не понял, от каких. Пригляд-то нужен был за бойкими студентами, а не за богобоязненными обывателями.
– Интересно. Так или иначе, а легко нам сейчас об этом толковать, когда вы выстроили собственную страну, а все больные темы остались в прошлом.
– Да. – Взгляд Эскина затуманился. – Человек должен жить в своей стране. Ну и умирать за нее, если понадобится. Но прошу прощения за пафос. Так что там было, с ритуальной стороной?
– Как видите, здесь помечено положение тела. – Роман поднялся и прошел к окну. – Ряд ран нанесен уже по трупу, без необходимости, но с явным намереньем создать симметрию. А еще… собственно о дионисиях. Вокруг тела была разорвана на четыре части несчастная зверушка, кролик из зоологического магазина. К сожалению, эта ниточка ни к чему не привела – кролика купил сам Тихонин.
– Я что-то стремительно перестаю его жалеть.
– Я и не предполагал, Лена, что ты его пожалеешь.
– Знаешь, чуть-чуть. Ведь все-таки его изрядно заморочили. Читать эдакие милые труды днями напролет – как не съехать с ума?
Лицо Эскина между тем сделалось то ли недовольным, то ли озадаченным.
– О, – Роман взглянул на часы. – Мне понемногу пора следовать далее. Надеюсь, всем было интересно обозреть столь своеобычное forum delicti. Хотя, говоря по совести, господа47, у меня крепнет уверенность, что мы, а прежде всего я, занимаемся сущей ерундой. Убийство в среде грязной богемы – дело для самого обычного следователя. Никаких государственных интересов оно не затрагивает.
– Как знать… – вид у Эскина был по-прежнему озабоченный.
– Я, впрочем, в любом случае использую казус для того, чтобы затоптать этот Палашёвский кружок. Жаль только, что не зацепить главарей, то бишь «учителей». Но у Жоржа Малеева и у Эжена Головлёва – у обоих твердое алиби. Зато тени алиби нету у этих двух – ни у Пырина, ни у Овсова. Так что я их пока распорядился упрятать в кутузку. Так будет теплее допрашивать.
– И ты совершенно случайно, конечно, показал нам образчики именно их философской мысли? – поддела я.
– Не случайно. – Роман взглянул на меня с добродушной усмешкой и поднялся. – Едемте, господа. По дороге вас завезу.
– Спасибо за содержательный день. – Эскин улыбнулся в ответ, но затем сделался серьезен. Буду рад и далее находиться в курсе течения дела. Правду сказать, мне не дает покоя одна заковыка. Я ее еще не обдумал. Поэтому пока позволю себе выразиться иносказательно. Ваше Сиятельство, если вы делаете себе бутерброд… Вот вы положили на него толстый кусок масла. Станете ли вы размазывать сверху тоненький слой маргарина?
Глава XXVI Которую читателю можно и пропустить, ибо в ней повествуется всего лишь о всяческих приятствах
От восторга я расцеловала оранжевую бумажку телеграммы. Потом метнулась в отцовский кабинет, извлекла предмет моего давнего вожделения сначала из тумбы, затем из лаковой китайской шкатулки. А после, прижав оружие к груди, закружилась и запрыгала по комнатам, распевая:
Нужды нет объяснять, сколь сильно мое настроение расходилось со словами жестокого романса. Вот, что значат терпенье и труд! Ведь я клянчила дедов наган с совершеннолетия. Даже, сдается, и раньше совершеннолетия начала, загодя. И только теперь добилась своего.
Солнечные лучи, уже осенние, холодноватые, били в восточные окна с такой силой, что, казалось, сейчас не выдержат и треснут стекла. Третье сентября по юлианскому стилю. Как же прекрасно начался день рождения, даром, что пришелся на понедельник.
Единственное что немного досадно, вчера-то после мессы в церкви святого Людовика так и не читали энциклики. Что-то задерживается с нею обретенный католическим миром Пий XIV. Ну да ничего, всему свой черед. Просто очень уж любопытно.
И снова зазвенело. Что-то на сей раз? Простучали тяжеловатые Катины шаги.
Катерина появилась с вечера, без моих указок рассудив, что на нее-то все и ляжет. Не успела я проснуться, а она уже облеклась в черное платье. Обычно у нас не так церемонно, но тут уж что сделаешь. Из кухни тянуло самыми соблазнительными запахами.
Что-то прибыло на сей раз? Раз мама на Саарема, то уж, поди, вспомнит, что я хотела эстонский наряд. Только не тамошний, на Саарема юбки с поперечной полосой, а я хочу продольную. Эстонскую юбку, до полу, веселую юбку, чтобы носить дома вместо глупых штанов. Старая-то моя уже износилась. По чести сказать, я бываю в Эстонии куда чаще, чем мама, но самой себе делать подарки как-то скучно.