Елена Чудинова – Ларец (страница 89)

— Они убили молодого священника? — содрогнулась Нелли. — Но зачем?

— И я не мог найти ответу на сей вопрос, лежа в темноте, когда слабый огонь свечи удалился вместе с собеседниками. Мне мнилось, не только комната, самая душа моя погрузилась во мрак. Чудовищное, вероломное злодейство обсуждали Игнотус и его гость так, словно речь шла о подготовке званого обеда в ложе. Быть может, разум мой помутился? Ужасная сама по себе мысль показалась спасительною. Положительно, лучше самому сойти с ума, чем жить в разуме, видя преступников в тех, кого почитал лучшими из людей! Я нашарил в темноте верхнее свое платье и оделся. В это мгновение воротился Игнотус. «Так ты не спал, брат?» — воскликнул он с досадою. «Я не пил рейнвейну», — отвечал я. «Коли ты говоришь о рейнвейне, стало быть, слышал все». — «Да, это так». — «Пусть, — Игнотус стал вдруг спокоен. — А помнишь ли ты клятву каменщика, страшную клятву?» Увы мне, я ее помнил. Я помнил, как сам же призывал братьев ослепить меня, вырезать мне язык, замуровать меня заживо в каменной стене, если выдам чужим тайны каменщиков! «Я не требую, но умоляю, — в действительном отчаяньи воззвал я. — Зачем было совершать злодеяние над неповинным священником?» — «Хорошо, я прочищу тебе мозги, больно уж много в них мусору, — словно бы сжалился Игнотус. — Нам надобно было поставить на его место не священника». — «Но зачем?!» Казалось, доски пола ходили подо мною ходуном. «Затем, чтоб он служил Литургию». — «Но какая тайная цель в том, чтобы наш человек служил Литургию под видом священника?» — «Более никакой». — «Я не вижу смысла и потому не могу поверить. Вы не хотите сказать мне, что он должен содержать при церкви тайное убежище, ибо там его трудней всего заподозрить, либо…» — «Никаких этих целей у него действительно нет». — «Но зачем тогда притворяться священником?» — «Чтобы служить Литургию. — Голос Игнотуса сделался резок, словно вороний крик. — Цель сия очень важна. Дело в том, что при ненастоящем священнике ненастоящей будет и Литургия. Хлеб останется хлебом и вино — вином». — «Но вить превращенье хлеба в плоть — не боле чем нецивилизованный предрассудок! Разве вы веруете в него?!» — «Веруем и трепещем, — отвечал Игнотус шепотом, от коего зашевелились волосы на моей голове. — Со времен храмовников тщимся мы оборвать цепочку живых рук. Первыми были руки Петра, и он возложил их на первую голову. Так и идет с тех пор: руки — голова, голова — руки. Так передается дар делать хлеб и вино Плотью и Кровью. Но довольно перерубить лишь одно звено сей цепи — и она оборвется навсегда. Так сделали наши братья в странах, что зовутся теперь лютеранскими. Что христианство без этой магии — пустая говорильня! Почему бы не оставить дурачкам такой игрушки на потеху?» — «Но из чего молодых людей учат, что Бог лишь аллегория сил Натуры, что земная жизнь — конечна?» — вскричал я. «Сие лишь другие игрушки для других дурачков, — усмехнулся Игнотус. — Мы, посвященные в высокие степени каменщики, в Бога веруем. Веруем и трепещем». Я стоял потрясен, убит, уничтожен. Таким разумным представился мне взгляд материалистический, что от веры в Божество я отказался с такою же легкостью, как от веры в русалок и леших из нянькиных сказок. И вот оказалось, те, кто обучил меня видеть таким образом мирозданье, сами в действительности мыслят вовсе иначе. Но другой вопрос уже зарождался в моей голове, наполняя ужасом все мое нутро. «Но коли Бог есть — для чего идти против Его уставлений?!» — «Ты еще глуп, коли сам не понял ответа, — холодно сказал Игнотус. — Так и не с чего торопить события. Главное, не забывай о клятве».

— Так Вы не поняли сразу, что они служили Дьяволу? — спросила Нелли, опустив глаза на безобразно разлохмаченное гусиное перо. Вроде бы, когда она брала его в руки только что, было оно гладко.

— Сдается мне, что понял уже, хоть и не смел в том признаться, — Зайниц вздохнул. — Утром я улучил возможность без надзору рассказать все Алексею. Скорей, чем слова, убедили его лихорадочный вид мой и отчаянье в лице. «Прочь от преступников! — воскликнул он. — Бежим, покуда сами не запятнаны в кромешных делах!» — «Но куда нам бежать? — вопросил я. — Масонские ложи есть в любом городе, мщение постигнет нас неизбежно». — «Должно бросить все, наше имущество теперь — капкан, — Алексея всегда отличала решимость. — Мы молоды и смелы, мы можем начать жизнь с чистого листа. Подадимся на новые земли, мы придумаем что-нибудь до того, как Братство придет туда! В крайнем случае мы выиграем несколько лет жизни, прежде чем все одно погибнем». Я был с ним согласен. Мы бросили Игнотуса по обратной дороге в Москву. Ребяческое веселье нас охватило, и приличие не позволяет мне сейчас поведать, чем был тот занят, когда мы бежали. Одно дело почли мы своим долгом совершить по пути: мы выслали ближайшей почтою письмо, оповещающие власти о том, что священник Козьмодемьянский подменен своим убийцею. Мы знали, что сгущаем тучу над собственными головами, но поступить иначе не могли. По великой удаче, а верней сказать, Божьим произволом мы повстречались под Пермью с человеком, что оказался из Воинства. Он почувствовал, что за нами идет беда, и сумел повести так, что мы ему доверились. Таким образом нам пощасливилось прожить немало деятельных и щасливых лет, прежде чем мщение настигло Рыльского.

— А теперь лазутчик пойман близ Белой Крепости, — проговорила Нелли задумчиво.

— Да, сдается, что дни безмятежные в Крепости опять пресеклись, — ответил Зайниц, вновь обращаясь взглядом к белому листу бумаги.

Глава XX

— Куда это все спешат? — глянув в окно, спросила Нелли Катю на следующее утро. Для того чтобы разглядеть однонаправленное оживленье на улице, пришлось упереться носом в холодное стекло. Окна в Белой Крепости были совсем как в каменных рассказах о старине — наборные. Разве только прозрачней, не из камня-слюды, а все же из стеклышек. Не было в Крепости и зеркал в рост. Оно и понятно, как все это сюда доставлять?

— В книжную избу, — буркнула Катя сердито.

— В вифлиофику? — удивилась Нелли. — А что там всем враз понадобилось?

— Совет держать станут, пленнику допрос делать.

— Ух ты, а мы чего ж сидим?! — Нелли метнулась от окна. — Я тож слушать хочу!

— Ишь, разбежалась. Недорослей никто не звал, тебя в том числе. Уж я спрашивала.

От этакой безумной несправедливости у Нелли сперло дыханье.

— Где отец Модест? — еле выговорила она.

— Не поможет. Он и сказал мне, чтоб ты-де губу не раскатывала. Порядки тут строгие.

— Мы ж его и поймали!

— Поймала-то, положим, княжна Арина, так она там. Она ж взрослая уже по правде.

— Ну так она нам и расскажет. — Нелли чуть успокоилась, однако обида не ушла. — Парашку ты не видала?

— В тайге опять, ей теперь вовсе ни до чего дела нету.

— Так там же не растет ничего.

— Говорит, начинает, — Катя передернула плечом.

— Пойдем хоть, глянем, что да как, — Нелли вздохнула.

Единственной любопытною переменой оказалось то, что взрослые мужчины сняты были с караула, вместо них дозор несли сверстники девочек.

— Видала? — продолжала негодовать Катя. — Сторожить так можно, а на совет нельзя.

Ноги сами привели девочек на крошечную площадь меж вифлиофикою и храмом.

— А я вчера ойротам помогала табун гнать, — Катя мечтательно улыбнулась. — Ох, хорошо! Лошадей много, мчатся тесно, словно река здешняя. Гривы по ветру плещут, ровно волны. Кажется, все на своем пути снесет, закружит, умчит! А копыта стучат, словно камни. Только одно — водную реку своей воле не подчинишь, а табун направишь куда захочешь, коли ловок да смел! Эх, мне б еще Роха сюда!

— Можно подумать, я по Нарду не соскучилась, — ответила было Нелли, да сама себя оборвала: стукнула тяжелая низкая дверь вифлиофики. По очереди вышли трое: два стражника и Сирин между ними. Руки пленного были стянуты за спиною веревкой.

Вид нещасного казался жалок. Серая бледность покрывала его чело и ланиты, красивый маленький рот кривился, словно у дитяти, готового заплакать. Шел он, словно не видя перед собою дороги, и дважды оступался.

— Эк его разобрало, — усмехнулась Катя. — Завершили они, что ль, свое толковище?

Больше, однако, наружу никто не выходил. Стражи повлекли пленника в противуположную от подруг сторону, но прежде чем шагнуть в узкий переулочек, тот зачем-то обернулся через плечо. Взгляд Сирина встретился со взглядом Нелли и неожиданно ожил, словно тот пробудился ото сна. Глаза его, полные печали, не имели просящего выраженья, какое обыкновенно бывает у людей, коим остается лишь уповать на чужое милосердие. Напротив того, он глядел сурово.

— Как с ним поступят? — негромко спросила Нелли. — Арина сказывала, что не убьют.

— Продадут в рабство монголам, — осведомленно ответила Катя. — Оттуда возврату нет. Дикие они, монголы-то, ужас. Не моются никогда, а одежу носят, покуда на теле не истлеет. Нужных мест у них нету, пакостят где приспичит, даже на людях. К шатрам их пешком не пройдешь, так загажено вокруг. И родственной приязни промеж собою вовсе не знают. Всякому человеку ничего так не свято, как мать с отцом. У монголов же другое. Как кто в семье в дряхлость вошел, везут его в овражище особый, Золотой Люлькою прозывается. Там старика и оставят, только еды-питья на первое время дадут немного. Вся овражина костьми человечьими устелена. И живут в той Люльке особые стаи собак, что человечиной кормятся. Так они, монголы-то, тех собак за священных почитают, надевают им ошейники с красными шелковыми лоскутьями. Так-то вот.