Елена Чудинова – Ларец (страница 60)

— Подождем, покуда я не получу камней. Тогда и узнаешь.

— Ты их не получишь! Никогда! Хоть до старости меня тут держи.

— Никогда не говори никогда, Елена Сабурова, маленький медиум. Я между тем глубоко тебя почитаю. Таких, как ты, на моей родине селили в особых капищах.

Глава LXVI

Сосновые леса вытеснили лиственные, смолистый запах сгустился в воздухе.

— Видно, что уж Тверь близка, — заметил отец Модест, поднимая воротник плаща: снежный ветер хлестал немилосердно. — Лучше сосен, чем под Тверью, в России не сыскать.

Параша ехала в этот день в карете, о чем нимало не печалилась. Даже и в кожаном коробе дуло со всех щелей. Понятное дело, зимние возки теплее, но санный путь установится не скоро. Самое худое время для дороги.

— Столько известно Вам о старых городах, святой отец, — Роскоф, казалось, силился гнать тревожные мысли. — Расскажите мне о сем сосновом месте.

— Вы увидите город малый и непримечательный, Филипп, — отозвался отец Модест. — Однако ж, повернись колесо гишторическое чуть иначе, сие была бы старая наша столица. Главною соперницею Москвы была Тверь во времена ига татарского. Вам неведомо, быть может, что в годы унижения предков наших даже царить над народом своим не могли законные наши правители без татарской позволительной грамоты, именуемой ЯРЛЫК. Вот давняя сказка, быть может правдивая. В Золотую Орду, становище татарское, приехали за ярлыком два правителя, тогда они звалися еще не царями, а князьями, Московский и Тверской. Прежде чем дать сей позорный ярлык, татары предложили князьям русским испытание: поклониться их идолам, пройдя промеж жертвенных костров, и вкусить хмельного напитка из кобыльего молока, что звался КУМЫСОМ. Напиток сей христиане почитали нечистым. Князь Тверской отказался поклоняться идолам и оскверняться кумысом, за что был убиен с немыслимою жестокостию. Московский же князь идолам поклонился и кумыса вкусил, за что был отпущен в Москву с ярлыком.

— Первый был герой, второй — отступник веры, — сказал Роскоф, вглядываясь в дальние строения посада, трудно различимые в снежном мареве.

— Именно так, Филипп, — усмехнулся отец Модест. — Не могучи справиться с завоевателями, князья Московские почти столетие играли с ними в хитроумные игры, с честью рыцарственной несовместимые. Но вот минуло сто лет, и Москва явила подвиг веры, собрав вокруг себя русские народы, тогда различные. Святой Сергий Радонежский благословил князя Московского Димитрия на битву с татарами, получившую прозвание Куликовской. Два монаха-схимника, отпетые заживо, шли в рядах войска. Воистину, с этой победы пошла единая Русь! Тверские князья были слишком прямы и просты, чтобы повести страну за собою в те жестокие, коварные времена. И все же я жалею об них.

Посад сменился мощеною улицей. Домов современных, с колоннами и рустром, украшенных белою лепниной, в Твери показалось больше, чем в Новгороде. Взгляд Роскофа задержался на нарядной лавке, в широком окне которой выставлены были книги.

— Я задержу Вас на мгновение, святой отец, — воскликнул он, спрыгивая на ходу. — В таковых лавках бывают порою новостные листки из Франции.

Коновязь и вход в лавку оказались, однако, со двора. Расплатившись со старичком в каком-то проплесневелом сюртучке и парике из конского хвоста, Роскоф, выйдя на крыльцо, с жадностию развернул убористо набитую буквами плотную бумагу, сложенную вдвое. Новости оказались по преимуществу архитектурные. Раковинный штиль по-прежнему расцветал, дивя публику изяществом. Ничто не предвещало бед!

Роскоф глянул на число: листок оказался четырехмесячной давности. Как знать, что творится в Париже в сей день, что проводит он в знаменитом лишь стариною маленьком городе, в поисках похищенной двенадцатилетней девочки?

— Ай, погадаю, красивый?

— Ступай себе с Богом, мне не до глупостей, — Роскоф, развязывая кошель, обернулся к юной цыганке, — на вот тебе… Постой! Катерина, действительно ли сие ты?

— Эй, откудова ты прознал, как меня звать? — Катя с недоверием отступила. — Барышня тебе не сказывала.

— Сказала недавно, — Роскоф не без улыбки вглядывался в многоцветное обличье собеседницы. — Не сразу я тебя узнал, в прошлый-то раз мальчишкою видел.

— А я-то тебя в прошлый раз видала куда как далече отсюда, — парировала Катя. — Дай, думаю, подойду поближе, ты, барин, али не ты? Как оказался-то здесь, в Твери?

— Мы здесь тебя ждем. Отец Модест, я да твоя подруга.

— Барышня с вами?!

— Нет, с нами Прасковия. Поспешим! — Роскоф, сделавши шаг, вдруг остановился. — Но где ж ты оставила драгоценности Нелли? Надежно ль они упрятаны?

— Надежней некуда, — Катя фыркнула, поправив одно из ожерелий.

— Катька!! — Параша, завидя подругу, выпрыгнула из кареты посередь улицы, на которую вышли Роскоф и маленькая цыганка.

— Быстрей в экипаж! — прикрикнул отец Модест. — Нечего пугать обывателей, они памятливы.

— Едем в гостиницу, святой отец? — Роскоф прыгнул в седло.

— Теперь, по щастью, незачем, — отец Модест развернул лошадь в переулок. — Огорчительно мне было держать туда путь, вроде как лезть мишенью в тир.

На сей раз странные пути отца Модеста привели путешественников в одноэтажный мещанский дом под высокими ветлами.

— Быть может, святой отец, нас здесь не обнаружат, — заметил Роскоф, оглядывая горницу с обшитыми тесом стенами. — Но вить и мы эдак никого не найдем.

Из-за стены доносился хохот: Параша и Катя явственно увлеклись обратным превращением цыганки в мальчика.

— Охотились ли Вы на манок? Его еще надлежит изготовить, — отец Модест подошел к дверям. — Катерина, где остался настоящий ларец? В Петербурге?

— Ой, не знаю, я раньше ушла, чем она его пристроила, — крикнула в ответ Катя, а затем возникла в дверях уже в мужском наряде. — Должно быть, где у Петряевой вдовы припрятала.

— Вид ларца я хорошо помню, — задумался отец Модест, — но…

— Откуда ж Вы можете его помнить, святой отец, коли ни разу не видали?

— Уж будто, — отец Модест засмеялся. — Сабуровы-старшие хранили его в секретном ящике сзади письменного стола. Невелик труд найти, а знать видимость на всяк случай не помешает.

— Так Вы в дом тайком залезали, отче? — В голосе Кати явственно прозвучало уважение.

— Само собой, залезал, но сейчас не в том дело. — Отец Модест нахмурился, затем провел указательным перстом по лбу, как бы разглаживая в задумчивости морщину. — Коли мы не ведаем, где настоящий ларец, так не станем и тратить время, его копируя. Вдруг как-то он попал к Венедиктову? Нет, уложим подделку в самый простой ящичек вроде тех, что у бакалейщиков идет под молотый перец. Надобно еще найти лавку стеклянных безделок.

— Да зачем искать? Мало ль на мне было этой дряни? — Катя сверкнула зубами в улыбке. — Вот все это и сложим.

— Но погодите, святой отец, — вмешался Роскоф. — Кого ж Вы хотите провести фальшивыми побрякушками? Неужто слуг этого самого Венедиктова? Не похож он на простеца.

— Друзья мои, план мой прост, — отец Модест остановил Роскофа предупреждающим жестом руки. — Нам надлежит разделиться. Кто-то открытым образом поселится в гостинице вместе с подложными драгоценностями. Дальше надобно лишь держать ухо востро и вовремя оставить их без присмотра. Уверяю вас, никто не станет, воруя, брать с собою лупу. Довольно беглого взгляда, дабы удостовериться, что перед тобою именно украшения, особенно ежели нет оснований ждать подвоху. Хватаешь да бежишь со всех ног, а уж разбираешься после. Такова манера татя. Мы же пустимся тайно следом за ворами, и они приведут нас к Венедиктову, а следовательно, и к Нелли.

— Не могу не одобрить сего плана действий, — воскликнул Роскоф. — Но единственной ли будет эта попытка сыскать Нелли?

— Не единственная, Филипп. Я на несколько часов оставлю вас всех, дабы снестися с людьми, что также помогут ее искать. Однако ловля на манка представляется мне самым быстрым способом.

— Тут Вы правы.

— А куда ж девать настоящие-то каменья? — вмешалась Параша.

— Так их возьмут те, кто останется здесь, в укрытии. Один из нас, мужчин, станет охранять их, другой же — гоняться за Венедиктовым. Думаю, последним буду я, а с собою мне следует взять Катерину, от нее, в виде мальчишеском, больше толку.

— Как и когда объединимся мы?

— Обсудим после, сейчас я должен идти.

Но прежде чем священник покинул дом, Катя сбегала в бакалейную лавку за деревянной коробкою из-под корицы, в которую они с Парашей, хохоча, уложили цыганские безделки. Настоящие же каменья, небрежно завернутые в кусок холстины, поместились в дорожной сумке Роскофа.

— Расскажи, как ты добиралася досюда одна? — спросила Параша, когда Роскоф, взявши шпагу, ушел от делать нечего упражняться во двор. — Было ль чего занятное по дороге?

— Да почти что не было, — Катя поежилась: в плохо протопленном дому казалось свежо.

— Ой, врешь, девка!

— Ну вру, экая невидаль. Не разобралась я еще с делом одним, разберуся, так и расскажу. — Катя принялась растирать ладонями ногу — под грубыми чулками пошла гусиная кожа.

— Э, да не Иродиада ли к тебе прилипла? — Параша легонько коснулась пальцами виска подруги. Катя дернула головой: прохладное прикосновение обожгло ее, словно кусочками льда.

— Вот докука-то, у меня с собою двенадцатитравного-то кошеля моего нету! — почти простонала Параша. — Не могла ж я его в обитель брать в барышнином-то обличьи! Укутайся вот, щас печь подтоплю.