Елена Чудинова – Ларец (страница 13)

— Куды, нешто это все настоящие господа… Мелочь, чинодрал… Который и пол сам себе метет, видали таких…

Фавушка, несомненно, мстил за икоту, а то и за волнения, но понять, куда подевались все дворовые от стольких хороших домов, вправду было сложно. И вели себя все странно, очень странно… В Сабурово иной раз, особенно на именины хозяина либо хозяйки, господ съезжалось не меньше. Но те держались друг дружки, что называлось, как помнила Параша, обществом. В городе же господа не обращали друг на друга ни малейшего внимания, разве что некоторые здоровались. Но словно бы каждый шел по своему делу. Чистая деревня! Может, город и есть деревня для господ, подумала Параша.

Между тем они выехали уже на площадь, и карету затрясло вовсе нещадно. Словно по камням. В самом деле по камням! Камнями уложена была целая площадь, да как ровно, один к одному. Да и главная улица, по которой они на площадь выехали, тоже была уложена камнями. А вдоль домов лежали деревянные доски, по которым ходили господа и иногда встречавшиеся все же люди. Прямо как в дому! А на такой улице, да на площади, колеса не увязнут даже в самое ненастье, в самую распутицу! Чисто в рай угодили!

— Слышь, Фавушка! Нешто все города такие красивые? Или все ж другие похуже будут?

— Чево ты тут красивого-то нашла? Нешто это город? Худенький городишко, в две абы три чистые улицы да одну площадь! Увидала б ты Санкт-Петербурх, небось ума б лишилась. А в таком мой барин, покойник, больше суток бы не стерпел скучать.

— Ну тебя совсем.

Доверять Фавушке было нельзя.

Карета, громыхая, пересекла уже меж тем площадь. Две дамы, что беседовали на углу, с большим интересом поглядели на карету и на саму Парашу.

— Ах, какое прелестное дитя! — воскликнула одна из дам. — Неужели ты едешь одна, душенька?

Параша нашла силы улыбнуться и приветливо кивнуть, как поступила бы Нелли. Ответить она побоялась и откинулась на подушки, подальше от окна. Сердце отчаянно колотилось. Некоторое время Параша не высовывалась, опасаясь, что кто-нибудь снова с нею заговорит. Не страшно, конечно, но одного раза покуда довольно. Когда же она выглянула в окно вновь, красивая часть города кончилась, и домишки, лучше деревенских, но и не барские, уже стояли вперевалку, отделенные друг от друга огородами и фруктовыми садами. Переменились и прохожие. Теперь они не походили ни на крестьян, ни на господ. Женщины щеголяли в будний день в козловых башмаках, но головы покрывали уже платками и шалями, а платья укрывали передниками. Не было у них и господской стати с проглоченным аршином. Но особенно удивили Парашу девки, верней, не девки и не барышни. С косами, но обутые, хотя у многих башмаки на босу ногу. Та в сарафане, а эта в платьи из ситчика, но барского кроя. Должно быть, это посадские, догадалась Параша.

Из-за очередных капустных грядок вынырнула смешная будка, выкрашенная в полоску. В ней стоял почтенного вида военный старичок с добродушным лицом. Что делал в будке, непонятно.

Наконец город со всеми его чудесами остался позади, а широкая дорога побежала на редкость скучной степной местностью. Глядеть в окно стало решительно не на что, все одно и то же: ровный тракт, голая даль.

Все еще дивясь обутым городским жителям, Параша с облегчением расстегнула и сняла собственные, то есть Неллины, туфельки. Ноги болели невыносимо. Придется привыкать.

Параша вздохнула и забилась в уютный мягкий уголок. Карета бежала ровно, не то что в городе. Прошло немало времени, прежде чем девочка заметила, что кто-то вольготно расселся на скамейке супротив.

Незнакомец был человеком молодым, а впрочем, кто его знает, во всяком случае, не старым. Глаза его в полумраке кареты светились желтоватым светом, ровно у кошки. Парик с мудреной куафюрою, украшавший его гордую голову, был цвета Парашиных волос, как и пышные невиданные кружева. Лицо было скорей страшное — бледное как смерть и длинное, словно бы немного женское. Под глазом сидела черная муха, нет, муха бы не стала сидеть так неподвижно, наклейка из черной ткани. А уж разряжен он был в пух и прах, как Кирилла Иванович не одевался даже на Пасху: туфли и те были с лентами и драгоценными пряжками.

Закинув ногу на ногу, незнакомец сидел, откинувшись небрежно на спинку сиденья, и с улыбкою смотрел на Парашу. Откуда он взялся? Залез потихоньку, покуда проезжали через город?

— Чего тебе надо? — спросила Параша.

— Ах, как необязательно для такой воспитанной барышни! Ты вить барышня Сабурова, не так ли? — Незнакомец засмеялся, сверкнув мелкими жемчужными зубами.

— Сам-то ты кто?

— А угадай. Угадать нетрудно, как раз твои подружки сейчас ко мне в гости едут.

— Ты — Венедиктов?!

— Подружкам твоим я рад буду, а ты-то, ведьмачка малая, куда собралась? Потолок на тебя не обвалится, в обители-то святой? — Собеседник подмигнул.

— Врешь, нечистый дух, я не ведьма! — Параша стиснула кулачки. — Я знахарка-ведунья, наш род не под нечистой силой ходит, а под темной-неведомой!

— Попу на исповеди расскажи, какая такая над тобой сила. То-то смеху мне будет. Не боишься в обитель-то ехать, а?

— Боюсь! Но не из-за знахарства, а… — Параша испуганно умолкла.

— Из самозванства твоего. Верно боишься, не к лицу вороне павлиньи перья… Лучше б поворотила ты назад, да господам в ноги, да покаялась… Сама признаешься, простят, а уж поймают на обмане, так пощады не жди…

— Простят… — Параша решительно взглянула в желтоватые глаза собеседника. — И погоню пошлют. Видать, боишься ты мою барышню, коли меня тут пришел подбивать, чтобы донесла на подруг. Не бывать этому! Пусть лучше меня раскроют да засекут насмерть, а все ж Алёна Кирилловна лишний день к тебе проскачет, все ж труднее ее догнать-то! А уж я постараюсь, чтоб подольше не раскрыли, изо всех сил постараюсь!

— Ишь, расхрабрилась, замарашка деревенская, — Венедиктов с насмешкою взмахнул в воздухе длинными перстами. — О себе не заботишься, только о барышне своей. Вот и подумай о ней хорошенько. Можешь и не ворочаться назад, с игуменьей посоветуйся, разумная она дама. Так, мол, и так, маленькая госпожа твоя переоделась мальчишкою да в Петербурх полетела. Уж она надумает, как остановить непутевую. Твоя правда, могут мне от девчонки Сабуровой хлопоты выйти, неприятные хлопоты, да и ненужные вовсе. Только что тебе до моих досад, когда я ее погублю? Или не веришь мне? Или я старшего брата не погубил?

— Ты его погубил, окаянный, погубил молодого барина!

— Вестимо я. Кто ж еще? Не очень-то и утрудился. А с девчонкою не управлюсь?

— Может статься, и не управишься, — дрожащими губами прошептала Параша. — Молодой барин был сердцем прост, с душою белою. В бою б с десятью врагами сладил, а эдак… Алёна Кирилловна не такая. Волос у нее светлый, а душенька-то темная. Да и Катюха с нею, поможет. Нет, недаром ты меня пугаешь-подбиваешь, не собьешь, проклятый!

— Что же, кати себе в монастырь, да думай там каждый день, не последний ли он для твоей барышни!

Венедиктов с этими словами распахнул дверцу и на ходу выпрыгнул из кареты. Впрочем, нет, не на ходу, карета, оказывается, уже стояла. А в распахнутую Венедиктовым дверцу просовывалась недовольная физиономия Фавушки.

— Спишь, что ли?

— Фавушка! Ты его видел?! Куда он убежал, как он в карету пробрался?

— Кто убежал, кто пробрался? Лошадей распрягу сейчас, устали. Не поспеем мы нынче в обитель, придется в лесу ночевать. Зато приедем утром, хоть не перебудим никого.

— Никто из кареты не прыгал сейчас? — Параша протерла глаза.

— Померещилось тебе спросонок.

— Век бы таких снов не видать… — Параша выскочила вслед за братом. — Слушай, Фавушка, а каков из себя проклятый Венедиктов?

— Нашла о чем спрашивать, — Фавушка перекрестился.

— Нет, вправду, каков? Волоса у него какого цвету?

— Да кто ж их разберет. Парик он носит белобрысый, вроде твоих косм. Будешь спрашивать такое, и тебя обреют на парики для бесов. Так-то вот.

Фавушка с удвоенным раченьем завозился с упряжью. Задумчивая Параша вылезла погулять возле кареты. Углубляться в лес ей отчего-то не хотелось.

Глава XIII

Проснувшись, Нелли не успела даже удивиться, что лежит не в своей постеле, а в сене на лошадиной попоне, одетая в мальчишеский наряд. Сознание ее проснулось вместе с нею и тут же уловило, что поблизости происходит что-то неладное.

— Слышь? — шепнула она.

— Тсс… — еще тише ответила Катя, приподнимаясь и вслушиваясь.

Там, за благоухающей, как кумарин, колючей стеною, были люди, много людей. Занятые каким-то делом, они сновали туда-сюда, стучали, гремели, переговаривались. Различить слова было трудно, хотя люди находились совсем рядом. Впрочем, не различить слова было трудно, а понять… Говорили на чужом языке!

Нелли в жизни не видала больше двух иноземцев зараз, боле того, не могла вообразить, с какой стати им было б появиться, если разве что началась война, да вторглось чужое войско. Войну вроде бы никто не объявлял, но шумы вокруг казались отчего-то больше военными, чем страдными. Пусть война, но кто сей враг? Не француз и не немец, это наверное… Странный, очень странный язык.

Катя неожиданно засмеялась.

— Вылезаем, барин, зря напугались, — проговорила она почти обрадованно.

Недоумевая, Нелли выбралась из стога вслед за подругой.

Зрелище, представшее ее глазам, было удивительно. По берегу ручья, что тек меж скошенным лугом и рощицею, ходили, ища удобного водопою, лошади. Чуть ближе стояли высокие, не крестьянские телеги и несуразные крытые повозки. У телег, с лошадьми, у нескольких разложенных костров возились похожие на книжных дикарей черноволосые смуглые люди. Фантастические их наряды были пестрыми и яркими, с бархатными жилетами и камзолами у мужчин, с шелковыми шалями и платками у простоволосых, как ведьмы, женщин. Женщины к тому ж позвякивали невиданным множеством дешевых грубых украшений. Очень много бегало детей, ловких, чумазых и кудрявых. Если женщины походили на ведьм, то дети, несомненно, на бесенят. Дети таскали из рощи хворост, женщины разводили костры, наполняли из ручья, повыше водопоя, походные котелки. Один котелок, над которым колдовала совсем молодая ведьма с огромными черными глазами, уже источал соблазнительный запах преющей гречи.