Елена Чудинова – Декабрь без Рождества (страница 32)

Глава XVI

Ладно обустроенное Грузино, что на правобережье Волхова, замерло под низким осенним небом, словно объятое чумой. Проезжего случайного удивило б то, что на улицах не играют дети, но для жителей в том уж давно не было необычного. Вечно напуганные матери первою мыслью своих чад внушали недопустимость производить какой-либо шум. Нечто иное, новое и по-новому жуткое, висело и над «помещениями» — так назывались выведенные в стройный ряд казарменные дома, и над нелепыми причальными башнями в форме пирамид, над строительством колокольни, над огромным парком и обоими барскими домами — зимним и летним. Что там, тихие дети, гиль! Взрослые, произнося самые необходимые в обиходе фразы, пугливо оборачивались по сторонам.

Диссонансом простучали в этой неживой тишине подковы лошади, подлетевшей к подъезду собранным галопом.

— Доложи, милейший: полковник Пестель, Павел Иванович, — довольно бойко обронил назвавшийся. Вся его кургузая «бонапартовская» наружность являла в это осеннее утро вид полного довольства, особо заметного рядом с выбежавшим лакеем, чье осунувшееся лицо было бледнее собственного парика.

— Их сиятельство граф Алексей Андреич, не изволят-с принимать, — сизыми губами прошелестел человек.

— Меня примет, — Пестель, соскочив, швырнул было лакею поводья, но тот не подумал их ловить. — Ты чего себе позволяешь, скот?

— Не принимают-с, — человек даже не отшатнулся при холостом взмахе хлыста в руке приезжего. — Хоть бейте, хоть убивайте, ваше благородие.

— А коли пришибу? — Пестель ощерился, не опуская хлыст.

— А хоть бы и так, ваше благородие, — в манере лакея проступило усталое спокойствие человека, чрезмерно утомленного долгим отчаяньем. — Дешевле отделаюсь.

— Что за ракалья?! — визгливый немолодой голос, донесшийся с самого верху лестницы, вынудил Пестеля поднять голову. — Филька, дрянь, почему не прогнал?! Запорю! Собак на него, живо!!

Высокий, худой как жердь, граф Аракчеев являл собою страшное зрелище. Немытые и нечесаные волоса свисали сосульками: мясистые уши выглядывали из них. Невыразимые и сюртук, казалось, не меньше недели заменяли ему ночную рубаху. Но безобразней всего выглядел платок на его тонкой шее — батистовый, некогда белый, покрытый какими-то бурыми пятнами, похожими на высохшую грязь.

— Повесить на меня всех собак вы еще успеете, Алексей Андреич, — отозвался Пестель вроде бы без испуги, но весьма громко, словно стремясь, чтоб явившийся из стеклянных дверей граф непременно узнал его голос.

— А, Павлушка! — граф, остановившийся в стеклянных дверях сделался из грозного каким-то расслабленным. — Не ждал тебя, но что уж, заходи. Решил, стало быть, навестить старика?

Взбежав по ступеням, Пестель проследовал за хозяином дома внутрь. Анфилада оказалась странно безлюдна. Была и другая странность: вопиющий беспорядок спорил с установлениями скрупулезнейшего порядка. В каждой из комнат висел на стене подробнейший перечень содержавшихся в ней предметов — от комода до салфетки на нем — а перечтенные предметы покрывала густая пыль.

— Все разбежались, сукины дети, кроме моих сыскарей, — аттестовал обозреваемую картину Аракчеев. — Хоронятся по своим углам, лешачихино отродье.

— И продвигается ль сыск? — спросил Пестель.

Оба вошли меж тем в кабинет. Хозяин сделал рукою вялый жест, приглашающий гостя сесть, и опустился в кресла сам.

— Без малого две дюжины мерзавцев взято, а толку нет. Как прижмешь посильнее, так показывать, понятно, начинают. Только так-то бестолково, один на второго говорит, третий на четвертого. Пятеро уж окачурились, а ни на синь пороху не яснее. Ты к обеду хотел остаться? Не стряпали у меня. Кушаю только мадеру с сухими бисквитами.

— Ну, уж здоровье-то надобно поберечь, — Пестель с интересом покосился на грязный платок. — Да никак это кровь, Алексей Андреич?

— Кровь, точно кровь — Настасьюшкина. Чтоб всяк знал, покуда всех злодеев не порешу — не успокоюсь, — уронил Аракчеев не без гордости. — Всегда чуяло сердце, что дура допрыгается. Крутенька была. А мужик, он, Павлушка, не любит, чтоб над ним не природный господин стоял, а свой брат. Даже собаку с умом бить надобно, не то что человечка. А бабу впрямь жаль, ох, как жаль-то… Тёплая была баба.

— Но весьма вовремя отчислилась, — Пестель хмыкнул. — Алексей Андреич, а не сами ль вы ее того, чикнули?

— Да ты что себе позволяешь, мальчишка?! — Хоть Аракчеев и вскинулся, но заметно было, что настоящей злости в нем теперь нет. Старик, похоже, устал ее демонстрировать, промелькнуло в голове у Пестеля. — Забыл, как я тебя за уши дирал? Нешто я похож на душегуба?! Выдумает же — сам чикнул.

— Простите великодушно, я уж так, к слову пришлось. — Пестель озабоченно нахмурился. — Не хотел ничего вверять бумаге, а чужой душе — еще больше не хотел. Вот сам и приехал, не обессудьте. Оно надежнее, самому. Всяк скажет — зачастил Пестель к благодетелю семейства — чинов ищет. Что удивительного?

— Ну, пошел тянуть кота… — Аракчеев поморщился. — Чего тебе, Павлушка, говори толком…

— Недели три еще продержитесь, Алексей Андреич? Очень надобно, чтоб не меньше…

— Ты из самого-то дурака не делай!

— Сам нездоров. Уж ему не до этого.

— Все одно не пройдет… Столица вторую неделю в безвластии… Еще денька четыре — и назначат мне замену.

— Алексей Андреич, благодетель, никак иначе нельзя! — проникновенно взмолился Пестель, прижимая к груди небольшую свою, приятно округлую руку. — Ну разве мне вас учить? Да я, вправду, в свистульки еще играл, когда вы уже и похитрее вольты выписывали… Ну придет запрос — а вы в ответ, мол, выезжаю завтра же! А назавтра главный злодей найдется, оно и не получилось выехать… Они вновь запрос — а вы опять — завтра незамедлительно! А назавтра — прихворнули от огорчений! Сильно ль больны? Уже лучше сделалось, встаёте — и в дорогу! Ан опять хуже! Станете, главное дело, все время грозить, что почти уж выехали — нипочем не дерзнут заместителя ставить!

— Шельма ты, Пашка, — Аракчеев одобрительно осклабился. — В мое время далеко бы пошел… Впрочем, гляжу я, друг ситный, во время нынешнее ты глядишь шагнуть еще дальше. Ладно, три недели не обещаю, но две проволочу как-нибудь. Управитесь?

— Да я-то слажу… — вид Пестеля остался озабоченным. — Кондрат может не поспеть. Алексей Андреич, Кондрату надобно изрядный груз в город завозить. Очень бы ваше отсутствие желательно. Ферт этот… Сабуров… Как пить дать будет людей просить, чтоб шерстить заставы. А вас нету — так кто ему людишек даст?

— А могу и сам отказать. — Аракчеев растянул губы в добродушной улыбке… — Кому отчет давать потом? Али ты не так-то уверен в успехе, как мне, старику, в уши дудишь?

— Да велика ль важность, уверен ли я?! — Пестеля словно вытолкнула из кресел какая-то сторонняя сила. Он в ажитации заходил по комнате. — Вы в этом уверены больше моего, Алексей Андреич! А знаете, отчего больше? Оттого, что не мне, а вам все эти Шервуды и Сабуровы вынуждены отчитываться в выявлении заговорщиков! Перед вами вся картина, как на ладони! Когда измена идет отовсюду, она перестает быть изменой! Она уже данность! Я знал, знал, что не ошибусь в вас, человеке высокого разума! Пусть дураки крепят мачты на тонущем корабле…

— Ты меня, никак, в крысы отрядил? — Аракчеев засмеялся. Настроение его улучшалось на глазах.

— Высокие словеса… Иной бы и рад шмыгнуть с тонущего корабля, да не умеет куда. Но мы-то с вами умеем, Алексей Андреич! Дело не в том, что мы нужны друг дружке сейчас — сие пустяк! Тут вопрос дальновзглядицы…

Аракчеев недовольно хмыкнул, и Пестель решился не мелочиться в серьезном разговоре.

— Вопрос перспективы, — с нажимом проговорил он. — Вам не дают развернуть свои дарования. Ваши поселения — прообраз всего будущего государства, каким оно предстает пред моим мысленным взором. Долой собственность, любую! Некоторые привилегии для тысячи примерно семейств, относящихся к, я придумал новое слово — управленцам! Без этого нельзя, но это будет каплею в море! А в остальном — полная свобода, свобода от собственности, полный порядок! Никаких унижающих человеческого естества сословий — все единственно граждане!

— Ладно, живы будем — поглядим, — рука Аракчеева в раздумчивости затеребила покрытый омерзительными пятнами платок. — Ты, Павлуша, вот что: больше ко мне не езди. Коли ваша возьмет — оно и ладно, а нет, так гибнуть будете без меня, старика. Сам понимаешь, в случае чего меня и оговаривать напрасно. Мне вера большая — будет и есть, мне, не вам, соплякам.

— И, как можно, Алексей Андреич, на свободе вы нам в любом случае нужней! — Пестель, отвесив краткий поклон, направился к дверям. — Три недели, ваше сиятельство, об одном прошу — не две, а три!

— Ступай себе, попробую проволочить, — Аракчеев слабо махнул рукою.

Лошади так никто и не подумал задать овса. Но даже эта досада не испортила настроения Павлу Ивановичу. По прекрасной грузинской дороге доскакал он до ворот, сменил аллюр на рысь. Эко здоров и свеж осенний воздух! Засиживается он в дому, надобно почаще делать прогулки. И фехтовать надо почаще, а то уж вон — одышка появилась. Надлежит получше себя беречь, есть для чего.

Хороша дорога, эх, хороша! В карете по такой — как по перине. Надо думать, старый черт умеет обустроиться. Эх, слыхал бы сей разговор Трубецкой! То-то бы глаза вытаращил. Куда Трубецкому! Аракчеев был лично его, Пестеля, победою, его Тулоном.