Елена Чудинова – Алхимия благородства (страница 8)
Нам что, не стыдно перед нашими предками, погибавшими в Принаровье? Сознание вчерашнего – генетического – «батрака» воспринимает уступку, как слабость. За обнаглевшими «батраками» стоят, как в 1919 году, не слишком к нам доброжелательные сильные государства. Проявление политической воли – не только вопрос исторической памяти, но и вопрос нашего выживания. Неужели мы не хотим выжить
Возвращение в Ямбург
С историком Владимиром Чичерюкиным-Мейнгардтом мы познакомились уже на Николаевском вокзале. Место встречи, надо признаться, выбрали в свете предстоящей поездки ну самое неподходящее: под мраморной головой Ульянова. Что поделать, найти друг друга в толпе так, и впрямь, проще всего.
Эстонский поезд отходит от перрона. Сразу понятно, что спутник мой – бывалый путешественник: при нём оказывается металлическая фляжка с коньяком и металлические же стаканчики в кожаном футлярце. Временами выходим покурить в промозглый тамбур. Что же – коньяк, сигареты и общение, очевидно, станут в ближайшие двое суток моей главной пищей. Как в студенческие годы. Приятно иной раз позабыть, что давно уже не куришь и повзрослел… В прошлый раз, два года назад, именно так и было.
Неужели минуло два года? Да.
Фляжки достаёт как раз на девять часов дороги… И вот уже, высадив нас в заснеженную ночь, поезд мчится к границе с Эстонией. А по безлюдной платформе бежит навстречу знакомая фигура. Последний рядовой Северо-Западной армии Сергей Зирин, он же вице-председатель Воинского братства во имя Св. Архистратига Божия Михаила.
«Добро пожаловать, дорогие странники!» – раскрывает объятия Сергей.
Расстояния в Ямбурге измеряются пешим ходом. И в десяти минутах ходу нас уже ждёт заботливо приготовленный – ужин? завтрак? Каким словом назвать трапезу в пятом часу пополуночи?
В квартире Сергея всё требовательнее названивают телефоны, сообщая о гостях, прибывших из Санкт-Петербурга, из Пскова, из Эстонии… На дворе ещё ночь, но Первая Ямбургская историческая конференция по СЗА уже, можно считать, началась.
Каких трудов, каких душевных сил и треволнений им стоило её организовать, этим людям, что добровольно приняли на себя крест прожить кроме своей жизни чужую, страшную и короткую. Северо-западников в изгнании было меньше всех: их выжило всего ничего.
Девять десятков лет назад завершились военные действия на территории между Петроградом и Нарвой. К этому и приурочило конференцию Историческое общество Ямбурга-Кингисеппа.
Конференц-зал центральной городской библиотеки набит битком. Начинается молебен… Бог нам в помощь потрудиться!
Перед докладами – просмотр и обсуждение документального фильма Алексея Олиферука «Красным по белому. К истории одного похода», вышедшего вскоре после фильма Андрея Кирисенко «Юденич».
Что же, это уже тенденция.
Доклада с новыми данными о Талабском полку я жду с особым интересом. Полк благородных рыбарей, полк с историей, необычной даже по тем богатым на всё необычное временам… Доклад делает питерский исследователь Валерий Кругликов.
Известно, что я обычно занимаю жёсткую позицию по поводу роли эстонцев в неудаче похода: сговор с большевиками, чудовищные последствия этого сговора, о которых тяжко лишний раз и рассказывать… Но что бы там ни было – а доклад Андреса Вальме «Деятельность „Эстонского военного мемориала“ по благоустройству военных захоронений» изрядно меня впечатляет. Справедливость требует признать: в сегодняшнем дне в Эстонии есть люди, которым важна судьба русских могил. И уж совсем горько, но приходится сказать и об этом: многие из присутствующих историков соглашаются с г-ном Вальме в том, что могилы северо-западников и русского духовенства в Эстонии окружены на сей день большей заботой, чем в России. Это тяжко и стыдно.
В названии доклада Сергея Зирина прозвучала давно привычная для всех, кто погружён в тему Белого движения, французская параллель: «Мальчики новой Вандеи: прапорщик по адмиралтейству Николай Меркулов». Исследователи, изучающие психологию человека на войне, отмечают наступление необъяснимого момента, когда инстинкт самосохранения вдруг отключается, уступая место некоей высшей сущности. Но иногда кто-то должен эту высшую сущность «включить» в людях, робеющих преодолеть естество. И сделать это можно только одним путём – подать пример. Именно так и поступил шестнадцатилетний Николай Меркулов. По ходу боя необходимо было занять мост, но красные превосходно укрепились на нём. Абсолютно открытое, насквозь простреливаемое пространство. Мост в иной мир, шагнуть на него – подписать себе смертный приговор. Чаша весов отчётливо наклонилась во вражескую сторону. И Николай Меркулов выбежал на мост один. Сколько-то времени все в оцепенении смотрели, как такая ещё мальчишеская фигурка бежит навстречу остервенелому огню, затем за Меркуловым выскочил кто-то взрослый (имя не установлено), они бежали вдвоём, а потом положение мгновенно переломилось – и людская масса хлынула следом. Красных разметали в считанные минуты. Потери были, как же без потерь? Но, что самое интересное, Николай Меркулов, который был в первые мгновения хуже, чем мишень в тире, который, строго говоря, не имел никаких шансов выжить, не получил ни единой царапины.
Война – особое измерение, расположенное между жизнью и смертью. На ней случается много непостижимого нашему уму. Воевавшие это знают.
А Николай Меркулов был смертельно ранен через несколько недель. Последние слова его засвидетельствованы: «Помоги вам Господь разбить большевиков!»
Доклады длятся почти до ночи. А за ночь зима полностью вступает в свои права. На кладбище в Ивангороде, куда мы приезжаем на поклон к братской могиле воинов северо-западников – сугробы уже по колено. Горят свечи, служится лития. На покрытый триколором памятник возложены цветы. Реконструкторы в серых шинелях дают ружейный салют.
Крепче, чем этот могильный гранит,
Ставший героев уделом,
Родина пусть навсегда сохранит
Память о подвиге белом.
Эти слова начертаны на мемориальной доске, недавно установленной рядом с памятником.
А Сергею Зирину напоследок приходится поволноваться всерьёз. Уже в Ямбурге он вдруг обнаруживает, что, захлопотавшись, забыл, видимо на кладбище, свою фуражку. Свою – и не совсем: настоящую боевую фуражку полковника А. С. Гершельмана. Срочно звонит в Ивангород. Кладбище уже закрыто. Храмовый староста обещает пойти за фуражкой пораньше с утра.
На вокзале Сергей мужественно шутит и чокается с нами, но я вижу, что мысли его не покидают на самом деле Ивангорода: действительно ли фуражка на кладбище и не случится ли с ней до утра чего?
О том, что доблестная вещь благополучно воротилась к нынешнему своему владельцу, я узнаю уже по электронке.
«Фуражка пролежала на могилке северо-западников весь вечер и всю ночь! – пишет он. – В этом также мистический символизм».
Ну да, вещи иной раз поступают по-своему. Всё хорошо, что хорошо кончается. Какая хорошая поездка!
Гдов под сенью собора
Писательская судьба моя тесно связана с Северо-Западом России, направлением героического наступления армии генерала Н. Н. Юденича на Петроград и ее отступлением, этой дорогой русской скорби. Странно ли, что множество дружб связывают меня с военными историками, исследователями этих мест.
Совместная наша поездка в Гдов с Сергеем Геннадьевичем Зириным из Ямбурга и Антоном Сергеевичем Громовым из Баварии затевалась еще зимой, когда мы надеялись, что летом там будет восстановлен памятник Государю Александру II. Увы, в деле восстановления исторической памяти проволочки неизбежны. Открытие памятника было перенесено на осень. Однако мы решили не менять планов – пожить несколько дней на Чудском озере, посетить 30 июля городской праздник. Но, собираясь в дорогу, я даже представить себе не могла, какую фантастическую страницу русской истории – современной и древней, мне предстоит прочесть.
Современная история началась в 1983 году, когда служить в Покровской церкви в Кярово под Гдовом (чудом уцелевший родовой храм графов Коновницыных) был прислан молодой священник Михаил Женочин. С фотографий тех лет на нас смотрит настоящий древнерусский витязь – высокий, широкоплечий, златокудрый и русобородый, очень красивый. Его, питерца, не слишком смутила жизнь в крохотном деревенском домике, походы за водой к колодцу. (Позже, когда стали появляться на свет дети, отец Михаил собственноручно провел водопровод). Гдовщина, красотою своей природы, величием древней своей истории сразу пленила его.
В самом Гдове, где стояли до революции шесть храмов, не было о ту пору ни одного. Великолепный памятник XVI века, Димитриевский собор, был взорван во время отступления гитлеровцами-эстонцами. Собор стоял некогда над городом, на территории древней крепости. После войны его развалины сровняли с землей, сколотили на его месте эстраду. Местная молодежь ходила туда на танцульки.
На дворе стояла советская власть, а молодой священник уже задался целью дерзновенной, немыслимой, невозможной, совершенно безумной по доводам здравого смысла: восстановлением собора. Даже не строительством нового собора на месте старого – нет, полным восстановлением, совпадением каждого камня, каждой линии.
За духовным напутствием перед тем, как приступить к делу, о. Михаил направился на Талабские острова, к старцу Николаю Гурьянову. Протоиерей сердечно принял гостей, поставил самовар. Непостижимым образом он уже знал, что речь пойдет о соборе. Старец достал пожелтевший конверт, в котором оказалась тысяча рублей, вероятно – все его сбережения, вручил отцу Михаилу. А затем вдруг высыпал в его чашку всю сахарницу. «Неужто мне так горько придется, отче?» – спросил отец Михаил. Старец печально промолчал.