Елена Чиркова – Штормило! Море волнующих историй (страница 19)
Так прощают любимого щенка, когда тот возьмёт да напакостит, сгрызя ваш любимый ботинок. «Чего уж там?» – думаете вы и целуете пса в лобик.
Так и я относился к Маринке.
А она вместе с Бурыловым готовилась поступать в цирковое. Они с утра до ночи репетировали свои этюды.
Марина иногда приглашала меня в зал как зрителя.
Говорила, что ей нужно привыкать к вниманию публики.
Я приходил.
Бурылов злился.
И яростно зашвыривал Маринку на плечо; бросал на пол; безжалостно крутил её вокруг себя, имитируя в своём акробатическом этюде безумную страсть.
Однако мы были юны.
И наши чувства были сродни красивому пейзажу в тумане. Туман должен был осесть, раствориться, распылиться, чтобы картина стала отчётливо ясной.
Так и случилось.
Мы: я, Марина и Бурылов – разъехались в разные стороны.
Вернее так, я начал учить языки в университете, а Маринка с Бурыловым уехали в другой город поступать в цирковое.
Прошло пять лет.
Я закончил университет. И отличное знание языков, а также мой врождённый недостаток, превращённый в достоинство, сделали своё дело.
Помимо иностранных языков, я знал язык тела.
И потому легко отличал ложь от истины. Я часто видел, как люди лгут друг другу в лицо. Как изворачиваются, юлят.
Но всякий раз, когда неправда «колола глаза», я вспоминал Маринку, свой четырнадцатый день рождения.
«Тетерев, это просто слова», – сказала мне она тогда.
«Видимо, в нашем мире людей так положено», – думал я и смирялся.
Тем не менее моя обострённая интуиция в распознании не просто речи, а человеческого нутра действовала на моих работодателей магически.
Я поднимался вверх по служебной лестнице, не надрывно пыхтя и сутулясь, а посвистывая, откинув лёгкий пиджак на плечо.
Я очень много летал.
Самолётное кресло казалось мне теперь привычней домашнего.
Но я не желал с этой мыслью мириться.
Я думал о доме.
Моя тоска по постоянному пристанищу вылилась в привычку каждую свободную минутку вырезать из деревяшек разные фигурки. Мне не терпелось жить оседло, в домике с маленькой мастерской.
С хозяйкой в доме.
Её-то в поле зрения пока не наблюдалось.
Я нравился женщинам.
Но их любовь была казённой, штампованная по одной колодке.
По вечерам, ложась спать в номерах гостиниц, я отключал свой имплантат.
Хотел быть в полной тишине.
Но однажды, едва я успел проснуться и включить прибор, как раздался телефонный звонок.
«Ну, здравствуй, Тетерев», – прозвучало в трубке. Я сразу узнал Маринкин голос.
С тех пор я очень боялся пропустить её звонок, раз и навсегда избавившись от привычки оглушать себя на ночь.
Нас закружило.
Мы встречались в разных городах и странах: там, где заставали нас её цирковые гастроли либо моя работа.
Мы гуляли по улицам Хельсинки, покупая на набережной копчёную миногу и держа её как мороженку, задорно съедали рыбину наперегонки.
В Амстердаме мы лопали сыр, нарезанный для дегустации, и, перепробовав десятка полтора, уходили, так ничего и не купив.
В Риме мы праздно шатались по музеям.
А в Барселоне ходили на футбол.
Нам было радостно и душевно вдвоём.
И моё желание не расставаться с Мариной особенно обострялось перед очередной предстоящей разлукой.
«Ещё чуть-чуть потерпи. Это мои последние гастроли», – всякий раз говорила она.
Я ей абсолютно верил.
Она не лгала.
Но позже выяснялось, что гастроли всё-таки не последние.
Марина в телефонную трубку, сбивчиво (приплетая директора цирка, мировую экономическую ситуацию и своё настроение), торопясь и волнуясь, убеждала меня ещё чуть-чуть подождать.
Я всё понимал.
Хотя моя мечта о домике на берегу океана опять и опять летела как «фанера над Парижем».
«Ничего. Мы ещё слишком молоды. Всё успеем», – говорил я скорее себе, чем Марине.
И смирялся.
Впрочем, иногда я всё-таки вновь настораживался, как будто кто-то колол меня в самое сердце.
«Как Бурылов? – сердито спрашивал я в телефонную трубку, свято помня о том, что Марина с моим школьным недругом продолжает крутить акробатические этюды.
«Жениться собирается», – равнодушно отвечала Маринка.
Я «в тряпочку» замолкал.
В тот год мне исполнилось 30.
Как и Маринке.