Елена Бумагина – Пятое солнце (страница 22)
Она несколько раз мазнула метлой по потолку, и часть черного знака стерлась. Зоя от изумления даже открыла рот: ей казалось, что эти выжженные линии невозможно оттереть. Зинаида снова обмакнула метлу в ведро, и от ее прутьев, как от щупалец осьминога, взметнулось чернильное облако. Зинаида перемешала воду, черная краска побледнела, растворилась, и вот в ведре уже снова абсолютно прозрачная вода.
– Пакость, – неприязненно сказала она и продолжила тереть потолок.
Самое странное, что чем больше стирался знак, тем легче Зоя себя чувствовала. Как будто что-то перестало давить на голову. Когда же он исчез совсем, ей захотелось запеть от радости.
– Ну садись, деточка, давай передохнем. Пить хочешь?
Зоя кивнула и взяла из рук Зинаиды бутылку с голубоватой водой. Вкус у нее был немного мятный или хвойный, она сама даже не заметила, как выпила всю.
– А раньше вы такое видели? – Зоя показала на потолок, который снова был девственно чистым.
– Видела, деточка. И, боюсь, еще не раз увижу. Место тут такое. Наступает время, и тьма эта сама наружу выходит. Многие люди просто не могут ей сопротивляться. Творят вот всякое…
– Больше не будут творить. Всё уже кончилось, – пробурчала Зоя, вспомнив парализованных солеидов, валяющихся на траве.
– Нет, деточка, еще ничего не кончилось, – печально ответила Зинаида. – С каждым днем оно всё ближе, эта тревога в воздухе, этот запах… Ты ведь чувствуешь его, да?
Зоя кивнула.
– Я не знаю, сможет ли ее кто остановить в этот раз. Уж насколько Валентина ученый человек, научный сотрудник, краевед, и то не знает, что делать. А она уже здесь, она уже готова…
– Она? Соль Земли?
– Соль. Никто не может с ней справиться. И я не могу. Это ее место. Она тут главная.
Зинаида попрощалась, забрала свой инвентарь, а Зоя осталась сидеть на скамейке с пустой бутылкой в руках. «Она тут главная». Круглова получала сообщения, хотя телефоны в лагере не работают. Если кто и способен проделать такое, то это мог быть только один человек.
Валентина Петровна сидела за своим столом и что-то писала в толстой амбарной книге. Кабинет ее ничуть не изменился с прошлого раза, всё так же пахло бумагой, стариной и какими-то благовониями. Зоя театрально кашлянула, чтобы обратить на себя внимание. Директриса дописала предложение до конца, поставила точку и взглянула не нее поверх очков.
– Да, Александрова.
– Извините, что отвлекаю, Валентина Петровна. У меня только один небольшой вопрос, – Зоя собралась с духом. Всё, была не была. – Это вы Соль Земли?
Валентина Петровна долго сверлила ее глазами. Ее лицо оставалось совершенно бесстрастно.
– Нет, Александрова, ты ошибаешься, – сказала она ровным тоном и продолжила писать. Зоя нервно топталась на пороге, не желая отступать. Но она понятия не имела, как еще узнать то, что ей нужно.
– Вам вообще известно, откуда эта фраза? Про соль земли? – не отрываясь от своего занятия, спросила директриса уже другим тоном. Похоже, научный сотрудник победил в ней директора лагеря. Зоя почувствовала себя как на экзамене.
– Э‐э-э-э, – промямлила она. – Ну, так крестьян называли раньше.
Валентина Петровна вздохнула, закрыла свою амбарную книгу и снова подняла на Зою глаза.
– «Соль земли», Александрова, это выражение из Нагорной проповеди Иисуса. «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям. Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и проставляли Отца вашего Небесного».
– И? – Зоя уже абсолютно ничего не понимала.
– Исходя из Библии, соль для земли то же, что и свет для мира. Кто бы ни избрал себе этот псевдоним, самомнение у него впечатляющее, – Валентина Петровна снова взглянула на Зою испытующим взглядом, словно примеривалась, можно ли ей доверять. – Я много лет занимаюсь изучением истории края, – продолжила она. – И так вышло, что упоминание именно об этой библейской метафоре встречается несколько раз в документах, касающихся Змеиного холма.
– Змеиного холма? – в голове Зои вихрем закружились образы ночной заброшенной линейки, подземные змеи и запах горелой травы.
– Усадьбы Змеиный холм. Той, что была здесь много лет.
Валентина Петровна встала из-за стола и прошлась вдоль полок с картонными папками. Она вытащила одну толстую и две других поменьше, аккуратно положила их поверх закрытой амбарной книги.
– Присаживайтесь, Александрова, – кивнула она в сторону уродливых плюшевых кресел. – Это очень долгая история.
Валентина Петровна раскрыла большую папку и любовно взглянула на хранившиеся в ней листы.
– Усадьба Змеиный холм, да и вообще всё имение вокруг принадлежало графскому роду Бессоновых. Род был богатый, имение было далеко не единственным, и его использовали как охотничьи угодья, но постоянно тут не жили. Первым помещиком, осевшим именно здесь, стала Марья Федоровна Бессонова, вдова поручика Ивана Андреевича Бессонова. После смерти супруга она, молодая еще женщина двадцати трех лет от роду, уединяется в этой небольшой усадьбе на берегу реки Зорянки. Поначалу от желающих жениться на богатой вдове не было отбоя, но Марья Федоровна всем отказывала. К тому же упорно распространялись слухи о ее непростом характере, мол, крепостные Бессоновой за глаза называли графиню Бесовая. Она, впрочем, не лютовала, как Салтычиха, но крестьяне ее боялись до ужаса. Особенно дворовые, которые, судя по письмам окрестных помещиков, «были верны ей, как стая псов». Даже когда по всей округе прокатились крестьянские бунты после отмены крепостного права, ее имений это не коснулось. Своих детей у графини Бессоновой не было, и она взяла на воспитание двоих племянников. Любила их неистово, ничего для них не жалела. Хотя не обходилось без странностей – долгое время она наряжала племянников девочками, сохранилось несколько портретов в областном музее.
Валентина Петровна вынула несколько листов со стертыми репродукциями и положила их перед Зоей. С картины смотрели две удивленные девочки в бархатных платьицах, но почему-то с короткими стрижками.
– Когда младший, Коленька, утонул в реке, графиня будто помешалась, – продолжила Валентина Петровна, осторожно убирая репродукции обратно в папку. – Старшего, Михаила, оберегала от всего, никуда его не выпускала, находила у него неведомые болезни, выписывала докторов чуть ли не из Парижа. И хотя по уговору он должен был находиться с ней до шестнадцати лет, графиня настояла, чтобы Мишель остался с нею и после шестнадцатилетия. По округе поползли диковинные слухи, что Марья Федоровна состоит с юным племянником в ненадлежащих отношениях. Очень уж ревностно она относилась к местным девицам, пытавшимся привлечь его внимание. И хотя в скором времени ожидалось поступление Михаила на службу в гвардию, графиня утверждала, что не бывать этому никогда. И вот…
Валентина Петровна замолчала на секунду, чтобы перевести дух. Зоя молча ждала продолжения.
– И вот, летом тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, – снова заговорила директриса, – графского племянника находят мертвым в саду возле дома. Признаков насильственной смерти на теле обнаружено не было, причину установить так и не удалось. Говорили, что он отравился мышьяком из любви к дочери графа Вяземского, поскольку тетушка препятствовала этим отношениям. А еще говорили, что братец его, утопленник, за ним пришел. Много было разных слухов. Графиня после всего произошедшего неделю лежала в беспамятстве, никого не узнавала, хотя, по показаниям уездного доктора Слуцкого, бормотала что-то про «соль земли». А ровнехонько на Ивана Купалу случился пожар. Сгорело всё дотла. Так и неизвестно, то ли сама графиня дом подожгла, то ли до Змеиного докатилось крестьянское недовольство. Только, по описаниям, пожар был очень странный. Мол, от воды пламя только сильнее разгоралось, как ни старались – потушить не смогли.
Зоя вся превратилась в слух. Хотя было в этой истории что-то от английских готических романов, что вовсе не способствовало правдоподобию.
– То есть во всем, что произошло, виноват призрак графини? – спросила она с сарказмом.
Валентина Петровна посмотрела на нее с удивлением.
– Нет, про призрак графини никаких упоминаний нет. Люди, конечно, болтали всякое, но ничего похожего зафиксировано не было. Мне продолжать? – спросила она холодно.
Зоя кивнула, и Валентина Петровна принялась раскладывать на столе содержимое папки.
– Имение досталось дальнему родственнику Бессоновой, но он восстанавливать усадьбу не стал. И вообще считал, что это место проклято, «только репей да чертополох чувствуют себя привольно на Змеином холме», – она показала ксерокопию какого-то письма, написанного витиеватым почерком с завитушками. – Однако его сын, Дмитрий Иванович Бессонов, к подобным суевериям относился свысока. К тому же папенька его изрядно поиздержался и оставил ему не так много. Вот Дмитрий Иванович и отстроил здесь ту усадьбу, остатки которой мы можем сейчас видеть. Он долго жил холостяком, пока в тысяча девятьсот десятом году не привез из Петербурга юную супругу Анну, в девичестве Дембинскую.