Елена Богатырева – Ловцы душ. Исповедь (страница 47)
Собираясь уходить, клиентка сказала Косте:
— Вы — лучший психолог из тех, с кем мне довелось говорить. Не лезете с дурацкими вопросами и так слушаете, так сопереживаете! Я обязательно запишусь к вам на следующую пятницу. Господи, какое у вас говорящее лицо! — воскликнула она на прощание.
Костя шел к Ларисе пешком. Он нарочно пропустил трамвай, хотел оттянуть ту минуту, когда она захлопнет дверь перед его носом. Он пытался успокоиться, подыскать подходящие слова, но в голове крутилась только одна фраза про «говорящее лицо».
Она открыла дверь, хотя, безусловно, разглядела его в глазок. Это была уже половина победы. Чтобы заручиться второй половиной, Костя быстро вошел в коридор, закрыл дверь и прислонился к ней спиной:
— Ты сначала выслушаешь то, что я скажу, а потом мы решим, что делать.
Сказал твердо, не оставляя места возражениям. И тогда только решился посмотреть на нее. Лариса улыбалась.
— Что это значит? — осторожно спросил Костя и только тут заметил, что Лариса стоит в плаще и в туфлях.
— Я собиралась…
— Ты никуда не пойдешь, пока не выслушаешь…
— …к вам. То есть — к Николаю Савельевичу.
Последние слова они произнесли одновременно, и Косте пришлось подождать, пока слова Ларисы уложатся у него в голове.
— Значит, мир?
Ему казалось, что любое его слово или даже неосторожный вздох способны нарушить хрупкое равновесие момента. Лариса вздохнула:
— Выбирать не приходится. Даже Петька меня бросил. Весь день просидела одна.
— А Петька куда?..
— Выздоровел, — развела руками Лариса. — Обещал заглядывать. Ну так пойдем?
— С вещами.
— Что? Как это с вещами? — Лариса даже сделала шаг назад.
— Пойдем на кухню. За пятнадцать минут я тебе все объясню.
Костя рассказал Ларисе о своей вчерашней находке, о маме и о встрече с Осетровым.
— Это не шутки, — сказал он в заключение. — Тебе нельзя оставаться дома одной. А поскольку деваться тебе некуда, я предлагаю пожить пока у нас. Ты ведь в отпуске?
Лариса взвешивала услышанное, не решаясь дать окончательный ответ. Но по выражению ее лица Санников понял, что она, пожалуй, решится на все, лишь бы не ночевать сегодня одной дома.
— Хорошо, — ответила она, наконец. — Но ведь ты говоришь, что они, возможно, пытаются попасть в квартиру для того, чтобы что-то найти.
— Это только версия.
— Но если меня здесь не будет, они сюда попадут. И найдут это.
— Ну и пусть. Пусть найдут и оставят тебя в покое. Что у тебя есть такого ценного, за чем они могут так азартно охотиться?
— Ничего. Но не забывай, это квартира моей тети. Может быть, у нее есть что-то ценное?
— Давай посмотрим.
— Я никогда не прикасалась к ее вещам.
— Не время для деликатности, — повторил Костя фразу, услышанную днем от Осетрова.
Уезжая в дом престарелых, Ангелина Павловна заперла все свои вещи в один большой шкаф, велев Ларисе почаще проветривать его. Уже одна эта просьба говорила о том, что в вещах ничего особенного быть не могло. Но Лариса все-таки открыла шкаф, и Костя внимательно его обследовал.
Вещи Тумановой были разложены по полкам в идеальном порядке, выдавая крайний педантизм хозяйки. Санников задумался. Перетряхивать каждый носок не хотелось, поэтому следовало изобрести более эффективный метод. Костя спросил себя: что здесь не так? Чего не хватает? Или, может быть, что-то лишнее?
— Тетя любила порядок?
— Да.
— Как она относилась к старым вещам?
— Тут же выбрасывала. Ты ведь видишь, в доме нет старого хлама, который так мил сердцу стариков. Каждую вещь, вышедшую из употребления, она тут же несла в мусорное ведро.
— А что ты скажешь об этой шубе? Давно она носила ее?
Черная шуба из кролика была порядочно протерта и источала крепкий запах нафталина.
— Я не помню, чтобы она носила ее. По крайней мере с тех пор, как я здесь поселилась…
Костя вытащил шубу из шкафа. Она представляла собой жалкое зрелище. Даже странно, что такая брезгливая особа, как Туманова, держала у себя это подобие драной кошки. Лариса прикоснулась к меху, и в руках у нее остался клок, а пальцы покрылись мелкими волосками. Она побежала мыть руки, а Костя обследовал содержимое карманов. Внешние не содержали ничего любопытного, а внутренний оказался скреплен булавками, да так, что Костя тут же укололся. Он выронил шубу из рук, и по комнате разлетелись клочья меха.
— Нашел что-нибудь? — спросила Лариса.
— Кажется, да, хотя вряд ли булавки могут служить серьезной защитой…
Лариса осторожно вынула из подкладки дюжину мелких булавок и достала из кармана несколько писем. Все они, судя по штемпелям, были из разных городов, но, несмотря на то что отправитель не указал свои данные, — написаны одной рукой. Лариса вскрыла первое письмо и сразу же прочла подпись: «Твой Андрей».
— Кажется, зря мы затеяли этот обыск, — виновато сказала она. — Это личные письма.
— С чего ты взяла?
Лариса протянула ему письмо, но Костя не ограничился подписью и стал читать с начала. Брови его поползли вверх. Он взглянул на Ларису, спрятал письмо обратно в конверт.
— Ты обязательно прочтешь это. Но — у нас. А теперь — пошли.
На улице уже было совсем темно. Огромная желтая луна угрожающе поднималась над соседним домом. Неожиданно для Ларисы Костя поймал такси и попросил отвезти их к Казанскому собору.
— Зачем к Казанскому? — спросила она шепотом в машине.
— Первое, что пришло в голову. А оттуда до моего дома ходит маршрутка. Так, на всякий случай…
Николай Савельевич встретил известие о том, что Лариса поживет у них несколько дней, сдержанно, пытаясь скрыть свое ликование. Но это ему удалось только отчасти, потому что Лариса уже стояла рядом, мерила давление и качала головой.
— Пульс скачет, да и давление не очень. Вы чем-то взволнованы?
— Да нет, — ответил он ей, — все в порядке. Мне что, уже и радоваться запрещено? Черт с ним, с давлением…
Костя занялся отцом, а Лариса ушла в гостиную читать письма. Она разложила их по датам. Первое письмо было написано пять лет назад, в апреле. Тогда Лариса еще не знала о существовании своей тетушки и жила в детском доме. Дата последнего письма, пришедшего год назад, совпадала с тем злополучным днем, когда тетушка объявила ей о своем отъезде. Это было на Восьмое марта. Лариса купила для Ангелины Павловны тюльпаны и эклеры, которые та так любила. Но праздника не получилось…
После первых же строк сердце Ларисы забилось гулко и тяжело. Если бы знать, сколько братьев и сестер было у Ангелины! Ведь вполне возможно, что письмо написано ее отцом…
Письмо жгло как раскаленное железо. Лариса перечитала его несколько раз, стараясь убедить себя в том, что не понимает, о чем идет речь. В конце концов, ей это почти удалось, она сунула листок обратно в конверт и принялась за второе. Но тут ее постигло разочарование. Выходило, что речь шла именно о том, о чем она подумала, — о ней, о ее отце и, как ни фантастично это показалось ей сначала, — о ребятах из детского дома.
Следующие два письма были написаны с Алтая, где автор провел следующие несколько лет. Речь в них шла о «неотложных делах», которые мешают возвращению в Санкт-Петербург, но, судя по намекам, автор находился то ли под следствием, то ли в заключении… Часто мелькало упоминание о каком-то Вадиме, ставшем «моей гордостью и самой большой надеждой».
Последнее письмо содержало всего одну строчку:
Лариса вернулась к одному из писем:
Неужели у них у всех общий отец? Или это бред умалишенного? Она схватила первое письмо.
Кто знает, может быть, он и прав. Может быть, Марта действительно была…