Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 4)
VII
Дочери Елисеева не пришлось искать симпатичного кадета, которого она видела в больнице. Он сам узнал, кто она. Выспросил у медсестер, пока был лазарете, что за девочка читает пациентам. В итоге, уже в конце недели Мариэтта увидел его в окно около дома.
Девочка не могла поверить своим глазам. Она только о нем и думала все эти дни. И вот он прогуливается под их окнами. Сердце снова бешено забилось, и кровь прилила к щекам. На Мариэтту накатывали сомнения. Разве мог такой взрослый, красивый молодой человек заинтересоваться ею? Быть может он лишь проходил мимо? Или к отцу прибыл с визитом инспектор Андреев, с которым он общался в прошлый раз?
Она бросилась к зеркалу, проверила, как выглядит. Щеки предательски горели, выдавая явную заинтересованность. Но как Мариэтта не пыталась дышать ровно, чтобы успокоиться, румянец не желал уходить. Быстрым движением она поправила волосы и подошла к окну. Ей хотелось, чтобы юноша заметил ее.
Молодой человек иногда скользил глазами по окнам, но девочку не видел. Мариэтта стала нервничать. Сколько он еще сможет так ходить, ведь холодно. Кадет притоптывал и похлопывал руками в перчатках, чтобы согреться. Вдруг он уйдет, даже не заметив ее? Тогда девочка взяла книгу и забралась на подоконник. Устроившись в красивой позе, опершись спиной на простенок, девочка изображала, что читает. Вид у нее был весьма романтичный. Иногда она поднимала глаза и задумчиво смотрела вдаль.
Наконец, Глеб увидел ее. И снова замер, как в первый раз. Казалось, он забыл про декабрьский мороз, про прохожих, которые пытались обойти его, про все вокруг, даже про войну, на которую он рвался с самого ее начала. Мариэтта видела все боковым зрением. Она едва сдерживала улыбку. Но она не должна была выйти из образа, даже, несмотря на то, что изнутри ее распирало от счастья.
Вдруг послышались шаги. Новоявленная Джульетта поспешно спрыгнула с подоконника. К ней пришел учитель. Пока он раскладывал свои бумаги, ученица улучила момент и выглянула в окно. Ее пажа там уже не было. Девочка испугалась – что, если он больше не придет.
В ту ночь она снова плохо спала. Все вспоминала о том, что произошло. Ее переполняли неизведанные чувства. Неужели все это происходит с ней? Девочка вылезла из-под теплого, пухового одеяла, подошла к окну и села на подоконник. Она понимала, что ночью не увидит своего Ромео. Но ей хотелось еще раз пережить тот фейерверк эмоций, которые она испытала несколькими часами ранее.
Мариэтта просидела на подоконнике в обнимку с куклой почти до рассвета. Босые ноги замерзли, спина затекла, но бушующие в груди страсти затмевали физические неудобства.
На следующий день в то же время, даже немного заранее, она заняла пост с книгой у окна. Но Глеб не пришел. Девочка так была расстроена, что не могла нормально заниматься. Не было кадета и через день. Юная влюбленная с завидным упорством продолжала караулить на подоконнике. Каждый день. Настойчивости ей было не занимать.
Через несколько дней молодой человек появился снова. И все повторилось сначала.
Глеб стал приходить раз или два в неделю. Сначала Мариэтта делала вид, что не замечает его. Но потом она как бы случайно взглянула на него. Кадет улыбнулся ей, и она, засмущавшись, улыбнулась в ответ. В тот день он на прощание помахал ей рукой. У них начинало складываться общение, пусть и через стекло.
VIII
Война, куда так рвался Глеб, была лишена романтики. В отличие от штабных офицеров, те, кто был на линии фронта, видели ее уродливое лицо с огромной черной пастью, из которой смердело кровью и гнилью. Знали его и доктора, которые ежедневно принимали раненых и изувеченных, далеко не всех из которых удавалось спасти. Смерть, облезлой костлявой дворнягой, постоянно крутилась рядом.
Гуля проснулся рано. Резко потеплело. Стоял густой белый туман, как будто в воздух налили молока, словно в чай на английский манер. Врач вышел из лазарета на улицу и вздохнул полной грудью. Ему удалось поспать несколько часов. Новых поступлений раненых не было с вечера и остальным не требовалось экстренной помощи. Тяжелых уже отправили в тыл. Каждый вечер Гуля собирался написать домой, но обессиленный валился с ног. Получая Верочкины письма, он чувствовал себя негодяем потому, что не может отвечать ей так же часто. В тот день он решил, что непременно отдаст дань эпистолярному жанру. Если, конечно, не случится какого-нибудь боя на их направлении.
Гуле было почти тридцать лет. Он был высок и статен. Очки в роговой оправе и волосы на прямой пробор придавали ему важности. И по натуре Гуля был исключительно серьезен. Он никогда не был легкомысленным юношей, а со смертью матери в его глазах, невероятного цвета,навсегда застыл отпечаток трагической потери.
Вдруг вдалеке раздались вопли. В тумане ничего не было видно. Звуки усиливались. Наконец из молока выплыли два солдата, которые тащили третьего – довольно молодого бойца, корчащегося от боли. Гуля вздохнул. Вот и закончился перерыв. Без всякого боя. Ничего удивительного в этом не было, люди на войне гибли не только от ран, но и от болезней, начиная с дизентерии, заканчивая сыпным тифом и чахоткой.
Солдаты затащили парня в лазарет и ушли.
Наконец Гуле удалось рассмотреть воющего пациента. Тощему парнишке было едва за двадцать. У него были рыжие кучерявые волосы и нос с горбинкой. На его худой руке заметно выпирала опухоль.
Гуля тщательно осмотрел образование и отправил медсестру за перевязочным материалом.
– Что же вы, молодой человек, дезертировать задумали? Это ведь парафин под кожей, насколько я могу судить. Сейчас мы опухоль вскроем, и все станет совсем уж очевидно.
Солдатик оторопел и даже прекратил стонать.
– Умоляю, батюшка, не губи! У меня мамка старая. Ежели убьют меня, так и ей верная смерть. Мне б домой…
– А отец?
– Он матушку бросил. Живет с молодухой.
Гуля так не кстати вспомнил своего отца.
– Жив значит… И не стыдно тебе совсем? Пусть другие за тебя погибают?
– Правду сказать, не стыдно… – парень потупил глаза, – страшно мне! Не военного я складу. Убьют меня, ежели останусь. Ей-ей, убьют. Не бери, батюшка, греха на душу!
– Ты мне еще про грехи будешь рассказывать? – возмутился наглости парнишки врач. – Ты б о своей душе лучше подумал. Друзей и отчизну предаешь.
Вообще, полагалось бы сказать царя и отечество, но Гуля не был приверженцем монархического строя, считая его устаревшим для нужд современного общества.
Солдатик снова начал всхлипывать и скулить. Решил, что его песенка спета. Однако Гуля врунишку не выдал. Удалил парафин, перевязал и отправил его в госпиталь в тыл. Жаль ему стало этого задохлика. И правда ведь сгинет. Брат Петя был приблизительно его возраста. У Гули защемило сердце. Он по-особенному относился именно к младшему брату, который слишком рано лишился родительской любви и внимания. Мать с отцом были полностью заняты своим распадающимся браком. Когда они стали жить раздельно, Мариэтта была окружена заботой отца. Возможно, даже излишне. Мария Андреевна не могла столько же дать Пете в силу подорванного душевного состояния, которое все ухудшалось. У Гули с Петей была заметная разница в возрасте, так что он испытывал некоторое подобие отцовских чувств к младшему брату.
В тот вечер он сел и написал всем письма, несмотря на жуткую усталость.
IX
Григорий Григорьевич возвращался домой после деловой встречи. Вышел из машины чуть раньше. Хотелось немного пройтись, размять ноги. Последние дни он редко вставал из-за стола. Война вносила свои коррективы и в мирную деятельность, нарушая привычный ход вещей, разрушая давно сложившиеся устои. Не было возможности не замечать ее даже в глубоком тылу.
Подходя к дому, Гриша обратил внимание на кадета Пажеского корпуса. Ему показалось, что он уже где-то видел этого юношу. Но мысли Гриши были настолько заняты новыми схемами поставок для магазинов, что он тут же забыл об этом. Если б только он поднял голову, то в окне мог бы заметить дернувшуюся занавеску – это его дочь спрыгнула с подоконника, едва завидев родителя.
На дороге были разбросаны какие-то листовки и прокламации. Одна из них прилипла к калоше Григория Григорьевича. Он пытался снять ее тростью и невольно разглядел, что на ней изображено – Распутин и Императрица в непристойной позе, весьма неделикатно намекая на близкие, неплатонические отношения.
– Какая мерзость! – возмутился Григорий.
У соседнего дома дворник мел улицу в несуетливой, философской задумчивости.
– Любезный, – крикнул ему Елисеев, – поди-ка сюда!
Человек с метлой вздрогнул, словно проснулся, и подбежал к Григорию Григорьевичу.
– Убери-ка эту пакость! Чтоб ни одного листка не осталось!
Он обернулся на кадета. Что это он там крутится? Уж не он ли эту гнусность разбросал? Вроде приличный молодой человек, но кто их сейчас разберет. Ходят с романтично задумчивым видом, а потом раз – и бомбу в ноги бросят! Кадет будто прочел мысли Елисеева и поспешил удалиться.
За обедом Григорий Григорьевич все не мог успокоиться.
– Куда только жандармерия смотрит? Это уже переходят всякие границы дозволенного! – возмущался он.
Мариэтта, предчувствуя политическую лекцию, поблагодарила за обед и пошла к себе. Последние несколько недель Гриша не мог нарадоваться. Девочка повеселела. К ней вернулся аппетит.