Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 33)
– Вероятно! Он выглядит таким спокойным. И бесконечно раздает приказания по телефону… Их тысячи полторы, не меньше!
– Не смешите! Полторы… Тысяч семь!
Гриша в споры о численности казаков не вступал. Сколько бы их ни было, беженцев они доставили в Баталпашинск в целости и сохранности. Теперь можно было отдохнуть, вымыться в бане и выспаться.
IX
Пока беженцы пытались прийти в себя после долгого марш-броска, Григорий перевернул вверх дном всю станицу в поисках шашки. Наконец, был найден прекрасный экземпляр, инкрустированный дорожкой бриллиантов, с надписями на рукоятке: «Честь, долг, отвага» и «За Веру и Отечество», с другой стороны. Теперь, с оружием, он мог пойти к Шкуро, проситься в отряд.
Он решительно вошел в штаб, представился и объяснил суть дела.
– Благодарю Вас, Григорий Григорьевич, за Ваш благородный порыв! – командир партизанского отряда смотрел на почтенного господина, тучного, с сильной одышкой, и пытался на ходу придумать уважительную причину отказа. Хоть Андрей Григорьевич и набирал людей в отряд, но пожилой мужчина, с очевидными проблемами со здоровьем, который, ни дня не служил в армии, был бы скорее обузой: – Видите ли, под моим командованием сейчас небольшая маневренная группа, всего двести душ – две смешанные сотни хопёрцев и терцев. Большая часть моего бывшего отряда из четырех тысяч казаков в августе перешла под командование полковнику Улагаю. Я безусловно планирую набрать больше людей, но не сейчас… Позже… Теперь нам важна скорость, которую громоздкое соединение дать не может.
– Как две сотни? – оторопел Григорий: – Мы были уверены у вас полторы тысячи, как минимум… Как же мы будем здесь обороняться, если нас атакуют большевики?
– По этому поводу беспокоиться не стоит! К нам уже идет генерал Покровский с большим отрядом. Скоро будут здесь, – улыбнулся Шкуро. Он был обладателем типичной славянской внешности – курносый нос, темно-русые волосы, светлые глаза с хитрым прищуром и лихо-закрученные пышные рыжеватые усы.
– Но как же? Все Ваши звонки, приказы… у нас было полное ощущение, что у Вас большое войско…
– Военная хитрость, – заливисто расхохотался Шкуро, – раз Вы поверили, значит, и разведчики противника тоже. Потому и не осмелились напасть на нас в дороге.
Григорий принял отказ Шкуро с пониманием. Купцу было за пятьдесят, он был тертый калач, и, естественно, понял, какова настоящая причина, но разве мог он винить командира казаков. Отчасти, он даже был согласен с банкиром-попутчиком – каждый должен заниматься своим делом. Он тоже терпеть не мог дилетантов. Эх, если б, Андрей Григорьевич встретил его лет десять назад, когда он был в отличной форме и дал бы фору любому юнцу, тогда бы он мечтал о таком бойце. Теперь, после сердечного приступа, слабый, отекший, задыхающийся от нехватки воздуха – вряд ли он мог претендовать на место в лихом отряде казаков.
Скоро в станицу, поблескивая серебряными лентами штандартов Конвоя Государя, прибыл отряд Покровского. Не было предела народной радости. Слезы счастья текли по измученным лицам встречающих. Казалось, с этими бравыми воинами в станицу вернулась прежняя Россия.
Действительно, на какое-то время в Баталпашинске воцарился мирный уклад.
На одном из обедов Григорий Григорьевич с Верой Федоровной оказались за соседним столом с великими князьями, которые были в сопровождении двух дам. Одну из спутниц такому заядлому театралу, как Елисеев, узнать было не сложно. Это была бывшая прима-балерина Мариинского театра – Матильда Кшесинская. Вторую черноглазую даму с красивыми соболиными бровями, которая явно была пассией Бориса Владимировича, Гриша никогда ранее не видел.
Компания за столом великих князей все разрасталась. Внимание Григория на какое-то время привлек вновь присоединившийся офицер с сухими потрескавшимися губами, к которому все обращались по фамилии Аркадиев. Борис Владимирович похлопывал его по плечу, как старого приятеля. Но настоящим шоком для Елисеева стало появление Закретского. Григорий уже и думать забыл про закадычного недруга, надеясь, что жизнь никогда их больше не сведет. Как бы не так! Вот он, собственной персоной. Даже в походных обстоятельствах красив и элегантен. Но откуда он взялся? Среди беженцев его не было. Гриша бы заметил. Неужели он пришел вместе с Покровским?
Граф тоже заметил Григория Григорьевича, но даже бровью не повел, словно знал, что тот в станице. Со своей типичной ехидной ухмылкой он подошел к Елисееву.
– Какая невероятная встреча! Не ожидал! – Закретский фальшиво и не очень старательно изобразил удивление: – А что же, Григорий Григорьевич, Ваша невестка Вас за свой стол не приглашает? Ах, конечно, простите мне мою неделикатность, сословием не вышли… Что же, каждый знай свое место! А каково это, когда видишь жену своего сына с другим мужчиной?
– Что Вы мелете? – Елисеев вскочил, готовый бросить в лицо Закретского салфетку. Перчаток в силу понятных причин у Григория с собой в станице не было. Зато у него была прекрасная драгунская шашка, которая при необходимости могла рассечь голову наглеца надвое, как спелый арбуз: – Потеряли остаток рассудка?
Вера Федоровна поднялась со своего места и встала между мужчинами.
– Вы ведете себя недостойно! – заявила она графу: – Оставьте нас! Немедленно!
Мужчины за соседними столами, почуяв приближающийся конфликт, тоже повскакивали с мест, готовые разнимать дебоширов.
Но рукопашная схватка в планы графа не входила. Стал бы он руки марать о недостойного представителя более низкого сословия. Закретский, кривляясь, отвесил низкий поклон Вере Федоровне, изображая, что подчиняется требованию прекрасной дамы, и удалился. Еще на полпути к столу великих князей, он громко обратился к спутнице Бориса Владимировича, так чтобы Григорий Григорьевич услышал наверняка.
– Госпожа Елисеева, позвольте поцеловать Вашу ручку в знак преклонения перед Вашей ярчайшей красотой! Ваше Императорское Высочество, мои комплименты Вашему изысканному вкусу! Зинаида Сергеевна – само совершенство!
Рашевская протянула Закретскому руку. Она не обратила внимания, что за соседним столом пожилой мужчина и его дама застыли в крайней степени удивления.
– Что все это значит? – беззвучно, одними губами спросила Гришу Вера Федоровна.
Григорий только развел руками. Он был в шоке. Снова стало темно в глазах, и началось головокружение.
Своим экстравагантным поведением граф настолько ошарашил Елисеева, что тот даже не задался вопросом – что член временного правительства делает за столом представителей императорской фамилии, пусть даже оба князя приняли февральский переворот? Неужели очередная смена лагеря? Но Грише тогда было совершенно не до этого.
Х
Григорий Григорьевич вскоре узнал, кем ему приходилась мадам Елисеева. Сказать, что новость привела его в замешательство, не сказать ничего. Даже его безусловный раздражитель в виде Закретского отошел на второй план. Как Петя умудрился вляпаться в этот пошлый кафешантанный водевиль?
Виновник отцовского конфуза не знал о происходящем в Баталпашинске. Волею судеб после подписания Брестского мира он вместе с Гулей оказался в Киеве. Каким-то чудом из корчащегося в революционных муках Петрограда к ним смогли перебраться Вера с Тасей.
Киев никак не мог определиться, какая власть ему милее. Февральская революция обозначилась на улицах города народной милицией, затем власть захватила Центральная Рада, очень скоро началось восстание рабочих завода Арсенал и вытеснение войск Рады Красной Армией. После заключения мирного договора между Германией и УНР, что произошло даже раньше подписания перемирия с Советской Россией, в Киев вошли немцы, с которыми на какое-то время вернулась Центральная Рада. Позже сами же германцы, сместив Раду, провозгласили гетманом бывшего генерала царской армии Скоропадского, на котором тоже дело не закончилось.
Политическая ветреность древней столицы Руси, подогреваемая германскими и прочими внешними искусителями, стоила многим горожанам жизней, но, похоже, поиск самоидентичности и всякий раз ускользающей истины был важнее абсолютно обесцененного людского материала. Осенью восемнадцатого года город вновь готовился к переменам.
Петр бежал домой по прекрасному и одновременно тревожному Киеву. На секунду он остановился на Крещатицкой площади у четырехэтажного кирпичного здания, бывшего доходного дома купца Карла Пастеля, где когда-то был магазин его отца. Накатила тоска. Где теперь все? Что с братьями и сестрой в Петрограде? Как отец? Успел ли он перебраться заграницу? Смахнув печаль беспокойных мыслей, Петя, подстегиваемый последними новостями, помчался домой.
– Вы слышали? Немцы заключили перемирие с Антантой! – взволнованный Петя с порога делился новостями: – Гуля, представляешь, генерал Фишер подписал капитуляцию! Это я наверное знаю! Немцы в штабе только и обсуждают вагон Фишера, да Компьенский лес!
– К этому все и шло. Ничто человеческое германцам не чуждо, и их дом не миновал пожар революции… – старший брат очевидно не был застигнут новостью врасплох.
Гуля приветствовал февральскую революцию, не сожалел о приходе большевиков к власти и даже где-то радовался заключение мира в Бресте. Как врач, он мечтал, чтобы не было больше раненых и изувеченных. Однако в глубине души его расстраивала страшная несправедливость, которая заключалась в том, что России не было в числе стран, принимавших капитуляцию врага. Во многом победа Антанты была добыта кровью российских солдат, тех, кто умирал у Гули на руках. Но кто теперь об этом помнил!