Елена Бауэр – Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети (страница 15)

Петя ничего не знал про Глафиру и что происходит в Митиной семье, поэтому он решил, что его комментарий касается исключительно финансовой стороны вопроса. Мужчина не стал делиться с юношей всеми личными проблемами, главной из которых была умершая любовь к жене. Сильно потрепанный, разочарованный в жизни, пьющий без меры Митя не вызвал у Петра уверенности, что ему можно доверить доставку Гулиных писем – непременно забудет или потеряет. Поручику стало стыдно за свою детскую трусость, и он решил, что явится к братьям сам, а там – будь что будет.

Его страхи были напрасны. Все прошло гладко. Мариэтта не вспомнила про его визит к отцу. Сергей был рад видеть его живым и здоровым. А Гулина супруга порхала от счастья, получив послание от мужа. Радости Петра не было предела. Это была его очередная победа над собой. Теперь ему смешно было вспоминать, как долго он изводил себя пустыми сомнениями, все усложняя. Впервые за долгое время он проснулся новым человеком – влюбленным и счастливым, без мучительной тяжести угрызений совести.

XIII

Петина осень прошла в делах службы, в письмах к Татьяне и, как ни странно, в приемах и балах. Благодарный Аркадиев при любой возможности тащил Петю в самые престижные салоны. Поручик побывал на ассамблеях, где гостями были великие князья. Особенное впечатление на Петю произвел Борис Владимирович, о загулах которого в народе складывали обличительные сказания. Поручик и не думал, что когда-нибудь ему выпадет шанс увидеть знаменитые кутежи воочию. Князь был постоянно окружен целым гаремом кокоток. Петя ни на кого из дам не обращал внимание, поскольку все его мысли были заняты исключительно Татьяной. Лишь один раз он чуть дольше задержал взгляд на одной чернобровой барышне, которую обхаживал князь.

В этих же салонах часто обсуждали острые политические вопросы. Ситуация в тылу продолжала накаляться. Страну раздирали внутренние противоречия. Шептались о всевозможных заговорах – о фронде великих князей против Николая II с различными вариациями того, кто после него займет престол, об интригах Государственной Думы против монархии. Вся страна превратилась в театральную сцену. Присяжные поверенные срывали аплодисменты на открытых слушаниях политических процессов, выступления в Государственной Думе некоторых депутатов могли дать фору любым самым успешным театральным фарсам.

Григорий Григорьевич, будучи гласным городской думы, председателем нескольких комитетов, которые плотно работали с Государственной Думой любил прийти послушать выступления депутатов на хорах. Так они с Кобылиным попали на речь Милюкова «Глупость или измена», с первых же слов которой торговым магнатам было очевидно, что она не сулит стране ничего хорошего.

– Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе, – сразу заявил Милюков.

– Верно, – Дума взорвалась аплодисментами. Большинство депутатов разделяли это мнение.

У Григория с Александром зашевелились волосы на голове. Они посмотрели друг на друга, словно пытаясь поделиться своими эмоциями. После таких заявлений можно было ожидать либо революции, либо жесткой реакции правительства, вплоть до ареста Милюкова.

– Все союзные государства призвали в ряды власти самых лучших людей из всех партий. Они собрали кругом глав своих правительств все то доверие, все те элементы организации, которые были налицо в их странах, более организованных, чем наша, – продолжал лидер партии кадетов.

– Типичная песнь нашей интеллигенции – ах, за границей все лучше, – прокомментировал Елисеев на ухо Кобылину, чтобы не мешать остальным гостям наслаждаться речью: – Но он же был за рубежом недавно. Знает ситуацию. Чем же там лучше? Разве что там нет таких лже-патриотов… Кого он здесь хочет надуть?

Ссылаясь на немецкие газеты и пересуды в разных странах, Милюков громко задавался вопросом о предательстве российского правительства и не только. Назначение Штюрмера на свой пост он назвал «победой придворной партии, которая группируется вокруг молодой Царицы», воспользовавшись выражением какой-то желтой прессы, связав воедино Императрицу и предательство. Это было неслыханно!

Дума шумела, в большинстве своем поддерживая оратора. Среди бурно аплодирующих членов Думы Гриша заметил графа Закретского, что нисколько Елисеева не удивило. Лишь выкрики Маркова и отдельных представителей крайне правых изредка разбавляли общее Думское восхищение. Гости на балконе также одобряюще гудели.

– Что он несет? Мели Емеля, твоя неделя! Ни единого доказательства, но посмотри, как они все хотят в это верить! – Григорий выглядел обескураженным.

– Если кто-то и приведет страну к поражению, то вот эти господа, – разделил возмущение Гриши Кобылин.

Речь была длинная, но по сути это был набор бездоказательных обвинений.

– Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной Думы и должен уйти, – подытожил свои призывы к Думе бороться за отставку правительства Милюков.

Удрученные Григорий Григорьевич и Александр Михайлович ехали домой молча.

– Это прямой призыв к революции! Как он посмел? Дума совершенно распоясалась! – не выдержал Кобылин, когда они разместились у Гриши в кабинете за рюмочкой золотистого коньяка.

– Это низость и подлость! В то время, когда страна ведет войну, пытаться устроить заговор в тылу… Заметь, тоже самое было во время войны с Японией… Они действуют по одному плану, – Елисеев был мрачен.

– Ты думаешь, у них что-то из этого выйдет?

– Не знаю… Государю почти не на кого положиться. Кроме царицы, которая всех заговорщиков давно раскусила. Мудрая женщина, поэтому они так ее ненавидят! Если б только государь к ней прислушался…

Государь советам императрицы не последовал. Вместо ареста Милюкова и снятия мундира с Родзянко стало известно об отставке Штюрмера.

– Раскусила заговорщиков? Кого ты имеешь в виду? – уточнил у друга Кобылин.

– Да вся компания скандалистов, интриганов и себялюбцев – Родзянко, Гучков, Львов и иже с ними.

– А как тебе эта затея с ответственным правительством, подчиняющимся Думе?

– Боже упаси! Если эти пустобрехи встанут во главе государства – конец России! Там тщеславия куда больше, чем мозгов!

XIV

После выступления Милюкова в Думе началось брожение. Часть депутатов активно поддерживала высказанную позицию, но были и те, кто с ней был не согласен.

Елисеев стал свидетелем демарша депутата Маркова в конце ноября. Он подошел вплотную к месту председателя Думы и в лицо Родзянко отчетливо произнес:

– Вы мерзавец! Мерзавец! – на этом он не успокоился и взял слово: – Я подтверждаю свои слова. Я хотел оскорбить вашего председателя и в его лице хотел оскорбить всех вас, господа! Здесь были произнесены слова оскорбления высоких лиц, и вы на них не реагировали, в лице вашего председателя, пристрастного и непорядочного… я оскорбляю всех вас…

Это был несколько экзальтированный поступок, но Гриша не мог ему не симпатизировать. Он разделял возмущение Маркова. Рядом с Елисеевым сидел офицер, который оказался сыном Родзянко. Он сбежал вниз и хотел вызвать Маркова на дуэль. Но Михаил Владимирович сына остановил.

Через несколько недель в думе выступил «любимец» Елисеева, известный скандалист Пуришкевич, тот самый, на кого в свое время делала пародию госпожа Лин. Он разразился истеричным обвинением в адрес правительства и лиц, приближенных к государю, в германофильстве, что в годы войны с немцами было сродни обвинению в предательстве. Верховодил всей этой «камарильей», по его мнению, никто иной, как Распутин. А куда же без него? Пуришкевич сравнивал старца с лже-Дмитрием. Нет, Распутин был, по его мнению, еще опаснее. Григорий заметил, насколько это выступление находило отклик в душе Родзянко, хоть тот и пытался принять нейтральный вид. Это был чистый елей из уст так называемого монархиста. Тут в пору было задать известный вопрос Милюкова самому оратору – глупость это была или измена?

А ведь были времена, когда Пуришкевича за нарушение дисциплины и этики выдворяли из зала заседаний. Обычно он усаживался на плечи охранников и, скрестив руки, выезжал из дверей. За эту речь председатель Государственной Думы теперь простил бы Пуришкевичу любую экзальтированную выходку.

– Самый настоящий фарс! «Володя, не шуми!» – заключил Григорий и покинул Думу.

Через несколько дней он снова был в осином гнезде русской демократии по делам комиссии по народному образованию и вновь в холле наткнулся на Пуришкевича.

– Нет, вы представляете, вызвали меня к себе? Я согласился поехать, хотя и великий князь Кирилл Владимирович, и его братцы вместе с Марией Павловной вызывают у меня чувство глубочайшего отвращения. Я чувствую, что Владимировичи и их мамаша, оставшаяся закоренелой немкой и германофилкой, не только вредят нашим армиям на фронте, но и беспрестанно подкатываются под Государя, прикрываясь идейными мотивами блага России, – размахивая руками от возмущения, делился он с сочувствующими депутатами.

Григорий, едва сдержавшись, прошел мимо. Он тоже не испытывал симпатий к Владимировичам, но еще большее раздражение у него вызывал сам Пуришкевич. Ведь именно он и наносил удар по императорской чете, прикрываясь идейными мотивами блага России. Такого желания врезать кому-то по лицу Гриша не испытывал очень давно, пожалуй, с тех стычек с Закретским.