Елена Бауэр – Изгнание (страница 38)

Павел узнал о случившемся, только когда в Санкт-Петербурге разразился скандал. Кирилл приехал к родителям, наивно рассчитывая, что Император пожурит его немного и простит, ведь брат Государыни, с которым развелась Даки, имел уже новую семью и, по всей видимости, был снова счастлив. Однако не успел он переступить порог дворца родителей, как к ним явился министр двора барон Фредерикс, чтобы передать решение Царя – Кириллу приказано было немедленно покинуть Россию и никогда не возвращаться. Его лишили звания, чина и, по слухам, великокняжеского достоинства. В последнем Павел сомневался, но со всеми остальными мерами он имел честь познакомиться на собственном опыте. Странно, что старший сын Владимира не предугадал реакции Ники. В этом случае она была предсказуема.

Молодые решили тоже обосноваться в Париже и, купив дом на Елисейских Полях, переехали туда.

– Похоже, скоро Царское Село в полном составе переберется в Париж, – рассмеялась Ольга, получив письмо от Михен. – Великая Княгиня собирается приехать погостить у детей.

– Я едва сдерживаюсь, чтобы не достать все те письма от Марии и Владимира, которые они настрочили мне после нашей свадьбы, упрекая в нарушении присяги и непонимании долга. Так и тянет отправить их назад сочинителям. Любопытно, почему, когда мои племянница и племянник манкируют царское дозволение, законы Православия, все возмущаются не их проступком, бросающим тень на императорскую фамилию, а самодурством Ники? – Павел был весел. Обида на брата с сестрой за их предвзятость уступала радости, что их опального полку прибыло. Теперь никто из них не посмеет упрекать его. – Как там моя сестрица писала? Что-то… тра-та-та… «честь не в этом состоит всем пожертвовать для женщины!». Пусть теперь спросит у своей дочери и Кирилла, где их принципы и чувство долга.

– Любовь моя, тебе совершенно не идет злорадство, – ласково заметила Мама Лёля, поглаживая заметно округлившийся живот. – Признайся, ты просто рад, что они будут ближе и ты не так будешь тосковать по России. Владимир тоже приедет?

– Он, естественно, жутко оскорблен и подал в отставку. Хотя чего же он ожидал? Довольно одного взгляда на то, как со мной расправились? Государь еще не сообщил ему своего решения, но, полагаю, это лишь дело времени.

– Хорошо, что Эрик уже не в адъютантах…

– Я уверен, твой бывший муж не пропал бы в любом случае, – довольно сухо заметил Павел. «При чем здесь Пистолькорс вообще?» – мысленно негодовал Великий Князь.

– У тебя есть идеи, кого в таком случае назначат новым командующим Петербургского военного округа? – Ольга сделала вид, что не замечает раздраженного тона мужа. Ее интерес носил вполне практический характер. Не о бывшем муже она беспокоилась, а о сыне. Материнскому сердцу было спокойнее от того, что она всегда по-свойски могла бы обратиться к командующему. Так было с Великим Князем Владимиром Александровичем, хотя, надо отдать должное, Мама Лёля никогда не пыталась знакомством с командующим злоупотреблять, чтобы выхлопотать для сына место побезопаснее. Само сознание, что в крайнем случае она можем прибегнуть к этому средству, немного успокаивало. С новым человеком придется выстраивать дружбу с нуля.

– Николашу, вероятно. Даже не спрашивай меня! – отношения с кузеном у Великого Князя не были безоблачными.

Скоро в Париж прибыла Великая Княгиня Мария Павловна, которая оставила постаревшего и расхворавшегося супруга в Санкт-Петербурге объясняться с царской четой по поводу женитьбы сына, пока сама веселилась на приемах французской знати.

XII

Россия бурлила. В попытках успокоить взбунтовавшихся подданных Государь пошел на отчаянный шаг, сделав несимпатичного ему Витте председателем правительства и подписав созданный Сергеем Юльевичем Манифест семнадцатого октября, расширяющий свободы, дарованные в августе. Теперь без утверждения Думы не мог пройти ни один закон. Кроме того, гарантировались свободы слова, вероисповедания и неприкосновенность личности. За собой Царь оставил право Думу распускать и накладывать вето на ее решения.

Однако и этот манифест порадовал лишь некоторую часть населения. Для большинства революционеров либерализм уступок был не в полной мере либеральным, а демократизм недостаточно демократичным. Теперь Витте, который нещадно критиковал и Государя, и многих предыдущих министров внутренних дел, занимавших жесткую позицию по отношению к возмутителям спокойствия, сам оказался лицом к лицу со смутьянами. Его заигрывания с некоторыми представителями революционного движения не имели эффекта. Пришлось либеральнейшему, терпимейшему Сергею Юльевичу прибегнуть к репрессивным методам, чтобы подавить яростные революционные вспышки. Казалось бы, побыв в шкуре второго лица государства, он мог бы пересмотреть свою оценку действий и решений Государя. Но, когда смотришь на мир через призму гордыни, представляешь себя гением, окруженным сонмом посредственностей. Из своего опыта премьера Витте вынес лишь озлобление и незатейливые выводы – все, что было хорошо, это была его заслуга, а что было неудачно или жестоко – в том, безусловно, были виноваты дураки-подчиненные или мерзавцы-коллеги, ну и, конечно, Царь.

Родственники Императора не нашли лучшего момента для своих демаршей, чем смутное время, когда Россию трясло и лихорадило и все ее существование висело на волоске. Так случилось, что в декабрьском, готовящемся к Рождеству и пахнущем корицей Париже одновременно оказались братья и кузены Павла, которые, несмотря на взаимную непереносимость друг друга, все же прибыли в дом в Булонь-сюр-Сен по-родственному поздравить чету изгнанников с рождением дочери Натальи.

– Ну красавица! Ольга Валериановна, какие же дивные у Вас глаза! Дымчатый оттенок крыла Томарес Романова, – рассыпался в комплиментах кузен Павла, Великий Князь Николай Михайлович, носивший в семье прозвище Бимбо.

– Ваше Императорское Высочество, Вы ставите меня в неловкое положение, подчеркивая мое невежество своими энциклопедическими знаниями. Неужели Томарес Романова – это одна из открытых Вами бабочек? – льстила ему в ответ хозяйка дома, которая прекрасно знала, что Великий Князь в свое время увлекался энтомологией. Теперь он серьезно занимался историей. Графиня и об этом знала.

Отдав должное хозяйке дома и умилившись голубоглазой новорожденной, гости быстро переключилась на стенания о судьбе России, перемывая кости Императору и его приближенным.

– Страшно представить, в каком Ники должен был быть отчаянии, ежели принял конституцию, – русский трон всегда был для Павла, младшего сына Александра II, чем-то абстрактным, в связи с чем он, еще недавно отстаивавший абсолютизм перед французами, поймал себя на мысли, что ему, особенно в изгнании, по большому счету безразлично – абсолютная в России монархия или конституционная. Однако он, конечно, осознавал, что для династии и Государя случившееся стало трагедией.

– Царь принимает все с удивительным, ежели не сказать странным, смирением, – недовольно ответил Владимир Александрович.

– Я слышал, что премьер-министр буквально вырвал манифест у Ники. Не понимаю, почему Витте так отчаянно это отрицает. Что в этом постыдного? Я полагаю, он не стоял с пистолетом у виска Царя. Скорее поставил ультиматум – либо его проект манифеста примут, либо он не станет премьером, при этом всеми доступными способами внушая, что никто кроме него вытащить страну из хаоса не сможет. Иначе я не представляю, как ему удалось протащить свой манифест, – всем известная нечистоплотность в интерпретации современных событий, а также увлечение сплетнями Николая Михайловича не вызывали доверия к его словам, даже когда он старался не искажать картину. – На Витте завязан вопрос займа у США и Франции, что, по-моему, весьма веский аргумент, чтобы прислушаться к его не совсем элегантному шантажу.

– Сергей Юльевич – интриган с большой буквы! Мы и его должны поблагодарить за смуту. Это ведь наш драгоценный граф Полусахалинский на каждом углу обличал позорную войну, подрывая престиж Императора, – вдруг обрушился на Витте Сандро, который и сам не брезговал винить во всех невзгодах Государя.

– А известно ли тебе, Сандро, что Витте считает ответственным за начало войны не только Ники, но и тебя. Ежели быть точнее, тебя и твою клику, – Бимбо прыснул на слове «клика».

– Клику? – Сандро никак не ожидал, что когда-нибудь удостоится применением к своей скромной особе подобного термина.

– Да-да, ты, Безобразов и Абаза – самая что ни на есть клика, – продолжал дразнить брата Николай Михайлович, веселя все общество.

– Еще б свое любимое словцо ввернул – камарилья, – Александр Михайлович слыл поверхностным весельчаком, однако всегда примечал характерные жесты или фразы человека и позже уместно и порой зло этим пользовался. – Я ничему не удивляюсь, он буквально вышвырнул меня из своего кабинета министров.

– Так ты говоришь, Витте вынудил Царя… Странно, я думал, это был Николаша, – вернулся к теме манифеста Павел.

– Вам, парижанам, виднее, – по-доброму усмехнулся Владимир Александрович, удивляясь, откуда у младшего брата столько деталей.

– У нас везде свои глаза и уши, – подыграл старику Пиц. – Это все Ольга Валериановна, ее давние почитатели.