Елена Бауэр – Изгнание (страница 35)

– Это невосполнимая утрата и для меня, и для всей нашей семьи и России! И я знаю, что такое потерять родного брата. Ежели я могу еще чем-то помочь тебе, говори, не стесняйся.

– Ты не будешь возражать, если я буду приезжать по мере надобности в страну? Я нужен детям. Они так потрясены смертью дяди, так испуганы. Их преследует одно несчастье за другим. Кроме того, нам с Эллой предстоит устроить некоторые имущественные дела…

– Приезжай так часто, как тебе будет угодно.

Павел уже был доволен результатом разговора, но, помедлив секунду, все же решился просить больше.

– Есть ли для меня надежда когда-нибудь привезти и мою жену? Тоска от разлуки с ней лишь усиливает боль, и я вновь ощущаю то мрачное одиночество, как когда-то после смерти Аликс… Но тогда Сергей был рядом, теперь же все и вовсе черно и безнадежно…

– Да, пожалуй… когда-нибудь… в будущем… при более продолжительных приездах… – Царю не хотелось говорить о новоиспеченной графине. – Как настроение в Москве?

– Скорбное, насколько я успел заметить. Мне было не до этого…

– Конечно… Ты, наверное, хочешь отдохнуть перед дорогой. Не буду мучить тебя пустой болтовней.

V

Осиротевший Павел вернулся в Париж грустный, измотанный, но с новостями о потеплении в отношениях с Государем.

Он сделал краткий отчет жене о похоронах, о том, как переносят горе дети и Элла, и перешел к части более жизнеутверждающей.

– Я получил дозволение приезжать в Россию в любое время и брать тебя с собой, ежели поездка не краткосрочная. Посему в апреле поедем вместе. Сможешь присутствовать на церемонии производства своего сына в офицеры.

Павел был горд тем, что, наконец, добился своего, позабыв, что его особой заслуги в том не было.

– Боже мой! Какое счастье! Я уж смирилась. Думала, пропущу столь важный для Акселя день, – Ольга пришла в состояние радостного возбуждения. Вот так неожиданность! Конечно, возвращение мундира было верным сигналом, что сердце Императора дрогнуло, но графиня никак не ожидала, что послабление наказания так скоро коснется и ее. Она опасалась, что все еще является для семьи мужа персоной нон-грата. – Расскажи мне все в подробностях! Как Государь? Что его чувства к тебе, поправились совсем или это временное смягчение – дань трауру?

– Насколько я могу судить, сердечное расположение вернулось. Ники, естественно, не может сразу восстановить меня во всех правах, думать так было бы слишком наивно и самонадеянно, но он был очень сострадателен и заботлив. Пожалуй, даже более, чем раньше, что и понятно…

С прогулки вернулись дети. Сын, едва переступив порог, наполнил собой весь дом, шумно и подробно рассказывая про дикую лань, которую они видели, когда гуляли по Булонскому лесу, про ручных белок, которых ему нечем было покормить, потому что он не удержался и крендель съел сам. Ирочка капризничала, хотела спать.

– Ежели обиды иссякли и раны затянулись, не подходящее ли это время просить, чтобы Боде дали новое имя? А то пестрота имен в нашем семействе выглядит довольно странно – ты, mon cher, Романов, мы с Ирочкой Гогенфельзены, а он все еще Пистолькорс, – продолжила разговор Мама Лёля вечером, когда они, наконец, остались одни.

– Ты, как всегда, права! Нужно дать Володе хотя бы твое имя и титул.

Успокоенная хорошими новостями, Ольга быстро заснула.

Павел долго всматривался в черноту ночи. Рядом с женой ему было уютно и спокойно даже в такую жуткую минуту. В России было невыносимо, особенно в Москве, где все напоминало о брате. Павел попытался вспомнить, кажется, он и не бывал никогда в Златоглавой без Сергея. Здесь, в Париже, можно было представить, что брат жив, занят своими генерал-губернаторскими хлопотами и поэтому не пишет. Холодность, которая возникла между братьями из-за женитьбы Павла, теперь помогала Великому Князю пережить потерю. Если бы они были с братом близки, как прежде, он, наверное, помешался бы.

В конце концов, Павел провалился в сон. Ему пригрезился Крым, он видел себя ребенком, видел мамá, приехавшую в Ливадию. Маленький Сергей радостно побежал ей навстречу. Павел пытался догнать брата, но не мог. Он кричал ему вслед: «Подожди меня!» Сережа даже не обернулся. Мать с сердечной, доброй улыбкой раскрыла Сергею свои объятия, и он утонул в ее пышных юбках. Пиц почувствовал, как его накрывают рыдания, то ли от обиды, что брат обогнал его, то ли от того, что он почувствовал себя брошенным и одиноким. Великий Князь проснулся от горьких слез, но лицо его было сухо.

VI

Княгиня Юсупова задержалась в стылой, горюющей Москве после похорон, чтобы поддержать овдовевшую августейшую подругу. Феликсу Феликсовичу пришлось вернуться в столицу на службу одному. Через некоторое время Зинаида Николаевна приехала в Санкт-Петербург, где ее на чугунке встретил супруг.

– Ну вот и ты! Непростительно так надолго бросать супруга одного! Это никуда не годится! – граф Сумароков-Эльстон расцеловал жене руки.

Он проводил Зинаиду Николаевну к экипажу, и они вместе поехали домой.

– Ты несправедлив! Мне тоже расставание далось нелегко, но ты же знаешь, что там я была нужнее.

– Я понимаю, это я так ворчу, для проформы… Как Великая Княгиня?

– Держится, но я вижу, что она потеряна, испуганна. В один миг вся жизнь перевернулась. Ничто уже не будет так, как прежде.

– Она хочет остаться в Москве?

– Вероятно… Она всегда жила мыслями, убеждениями и принципами Великого Князя и, похоже, собирается продолжить его начинания. Вот только дети…

– А что дети?

– Они ей сообщили, что отец планирует вернуться в Россию и забрать их. Элла в шоке, потому что она не сможет опекать детей, поскольку Павел, похоже, вернется в Россию с той женщиной… Он и сам об этом заикался.

– Так Государь уже простил своего блудного дядю?

– Никто пока не знает подробностей, хотя, со слов детей, это дело решенное. Но ты же их знаешь… Я ни одному слову Марии не верю!

– Ты не слишком к ней строга? Она ведь еще ребенок…

– О, видел бы ты, как она бросилась к отцу, заламывая руки: «Папочка, забери меня!» Артистка погорелого театра! Будто ее мучают здесь. Неблагодарная! Ты же знаешь, Великий Князь души в них не чаял. Они ему были дороже, чем родному отцу, который бросил их ради своей дамочки, не моргнув глазом. Положа руку на сердце, их настоящим отцом со дня смерти Аликс был Сергей. Когда Великая Княгиня прямо спросила Марию, готова ли она жить с мачехой, та начала юлить, мол, думала, что папá один вернется…

– А Дмитрий?

– Он, похоже, не рад перспективе переезда под одну крышу с той женщиной. Да кто их разберет, что они думают на самом деле.

– Про дом Великий Князь ничего не говорил?

В Париже Павел с семьей разместились в особняке Юсуповых.

– Нет, всем было не до этого.

– Ежели б он точно знал, что возвращается, он бы, наверное, предупредил, что скоро съедет.

– Пожалуй. Посмотрим… Лучше расскажи, как дети? Здоровы ли?

– Здоровы. Полны сил и энергии. Николай извел меня просьбами ставить у нас в театре пьесы. Я не дозволяю и хотел бы, чтобы и ты меня в этом поддержала. Пора бы ему взяться за ум, а то одни кривлянья на уме.

– Не понимаю, что такого страшного в театре. Домашними представлениями и Цари не брезгуют. Но раз ты настаиваешь… Ты сегодня обедаешь дома?

– Я собирался встретиться с Мишей Родзянко в английском клубе. Он тоже сегодня приехал. Возбужден мыслями о необходимости земского представительства и конституции, которыми срочно желает поделиться. Слышал бы его Великий Князь, Царствие Ему Небесное! Я подумал, ты захочешь отдохнуть после дороги, но ежели ты против…

– Нет-нет, ты прав. Все эти печальные дни меня совершенно вымотали. Передавай ему сердечный привет! Анна с ним приехала? Пусть они непременно заходят к нам завтра. Я почищу перышки и буду готова принимать друзей и близких.

VII

Ольга не могла держать прекрасную новость о скорой поездке в Россию в секрете. На следующий же день она поделилась радостью с графиней Греффюль, та сообщила своему кузену, известному щеголю и менее заметному поэту Роберу Монтескью, который в свою очередь разнес весть, приправив ее некоторыми колкими замечаниями, по всем гостиным Парижа. Скоро известие достигло и русского посольства во Франции.

Однако судьба наносит самые обидные и болезненные удары, когда человек уже, кажется, пережил все самое страшное, успокоился и более не ждет подвоха.

Первой ласточкой стали письма детей, в которых они просили, чтобы Павел приехал в Россию один. Отец, в общем, понимал переживания Марии и Дмитрия, пытался их успокоить, однако они продолжали упорствовать. Вторила им в своих пространных посланиях и Элла. Она тоже просила его не торопить встречу детей с мачехой, затрагивая эту болезненную тему из добрых побуждений, видя сомнения и боязнь Марии и Дмитрия. Павел был уверен, стоит ему наладить отношения с отпрысками, и с Эллой вопрос решится самым естественным образом. У него не было сомнений, что при личной встрече Ольга сумеет очаровать его отпрысков. Она так суетилась, покупая им сувениры, желая произвести на них благоприятное впечатление, что просто не могло быть иначе.

Вторым неприятным сюрпризом стало письмо от Алексея. Старший брат передал Государю просьбу Павла о новом имени и титуле для Боди. Ники разрешения не дал, объясняя это тем, что дети Павла уже взрослые и догадаются, что отношения отца и его новой жены начались задолго до официального брака, если обнаружат, что их общему сыну уже восемь лет. Оставшись после смерти дяди Сергея опекуном этих несчастных сирот, он считал себя обязанным защитить их от новой боли. Кроме того, восстановленная женитьбой репутация супруги Павла вновь поколеблется благодаря подчеркиванию прошлого.