Елена Басманова – Тайна древнего саркофага (страница 27)

Но доктор чувствовал, что не может более находиться на «Вилле Сирень», хотя еще три дня назад ему так хотелось побыть в приятном обществе, в новой обстановке, отдохнуть, подышать воздухом. Да разве те дни, которые он провел на даче, назовешь отдыхом?

Доктор жил с убеждением, что в мире все детерминировано, что всегда есть какая-то исходная причина, не правильное действие, влекущее сбой в запланированной жизни. Иногда очень трудно определить, где же ты сделал неверный шаг. Но необходимо найти его и непременно пытаться исправить создавшуюся ситуацию. К такому выводу доктор пришел давно. Ибо заметил одну странную закономерность: предоставленные сами себе, события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Он не знал, что через несколько десятилетий эту закономерность назовут пятым законом Мэрфи, но ощущал ее универсальное значение. Так происходило и с его пациентами, если не находилась причина заболевания или не делалось попыток устранить ее. Так происходило и в жизненных обстоятельствах.

Доктор Коровкин отдавал себе отчет, что причина неудачного отдыха коренится в том самом вечернем столкновении с жалким попиком, который всучил ему Псалтырь. Но не исключено, что во всем виноват Вересаев, этот «медицинский нигилист», с его возмутительными «Записками врача». Кто знает, если бы он не вспомнил о них в последнюю минуту и не стал перекладывать свой багаж, чтобы поудобнее разместить пять номеров «Русского богатства», – может быть, он приехал бы на дачу часом раньше и никакой встречи и Псалтыри не было бы...

А дальше уже все покатилось, как снежный ком. Доктор невольно передернулся, вспомнив сцену самоубийства пьяного морского офицера перед муромцевской дачей. Мертвое тело стояло у него перед глазами, и в ушах проносились бессвязные выкрики... Он вспомнил и ожидание скандала, который могли раздуть газетчики, и неожиданное облегчение при известии о том, что, оказывается, никакого самоубийства не было, если верить полицейской хронике. Вопреки ожиданиям никто не приглашал к следователю ни Клима Кирилловича, ни Николая Николаевича. Ленсман не объявлялся. Как обстоят дела с опросом остальных свидетелей, доктор не только не интересовался, он не знал и не хотел знать. Да за дачной суетой и некогда было.

Он вспомнил миг, когда младшая профессорская дочь с округлившимися от ужаса глазами прошептала ему, что Псалтырь исчезла... Ну и хорошо, что исчезла. Валяется где-нибудь у Глаши под подушкой, не хочет горничная с ней расставаться... Разгадывать каракули на Псалтыри, хотя бы и связанной с таинственным самоубийством, он считал делом бессмысленным. Скорее всего, случайная запись. Вот и вся история... Никакой мистики. Посторонних в доме не появлялось, кроме крысолова-мышемора, но ему-то зачем красть грошовую книжку?

Неприятный осадок остался и от муромцевского ассистента с его неуместными шутками на пляже, да и поездка в Строгановский сад тоже тревожила: неужели Брунгильда влюбится в мотор? И зачем взяли с собой собаку? Вытащила какую-то дрянь из крапивных зарослей возле саркофага, едва не потерялась. Их маленькая компания с беспородным псом выглядела в увеселительном саду, по крайней мере, странно. Мытье пошло Пузику на пользу, и раны, кажется, заживают, но дворняга остается дворнягой, да и отпущено ей от силы три месяца собачьего счастья в семье Муромцевых. Утверждению Муры, что по собаке кто-то стрелял, – доктор не верил. Он не слышал выстрела и никого с пистолетом в руках не видел. Кроме того, он не находил причины, по которой следовало бы отправить на тот свет бездомную дворнягу или кого-то из них, пассажиров автомобиля.

Климу Кирилловичу Коровкину не слишком нравилось и то, что муромцевские барышни не отказались от общества странных соседей и проводят с ними очень много времени. Рене Сантамери, впрочем, не так раздражал доктора – разве что было немного неприятно, что графский титул может настроить на лирический лад старшую дочь профессора. Но Зизи! Пустышка, бабочка-однодневка, явная кокаинистка, вульгарная и плохо образованная певичка – она с самого начала вызывала настороженность, хотя при первом взгляде приятно волновала, что греха таить, обворожительное создание! Ну а когда профессор Муромцев по дороге на железнодорожную станцию рассказал ему о том, что милое создание принесло книгу Фрейда «Толкование сновидений», доктор укрепился в своей неприязни. Книгу Фрейда он знал. И считал позором для всякого владеющего искусством врачевания человека всерьез относиться к подобной писанине.

Клим Кириллович Коровкин вспомнил неожиданно и свое первое посещение взморья – когда ему показалось, что за экзотической парочкой следует соглядатай. Филер? Тайный воздыхатель? Скорее, все-таки последнее. Спесивый французский аристократ никак не обнаруживал склонности к революционной или шпионской деятельности. А если он помешан на своем саркофаге, какое до этого дело полиции? Нет, серый субъект на пляже – скорее всего, отвергнутый любовник взбалмошной певички... Слава Богу, возле дачи его не видно...

Доктор не стал сообщать профессору о неожиданном поручении его младшей дочери. Мура ухитрилась вручить ему бумажку с изображением трех длинных рядов цифр и латинских знаков – доктор ничего не понимал в формулах. Она просила его узнать у кого-нибудь, что означает запись, но ни единой душе не говорить о ее просьбе.

Клим Кириллович еще в поезде решил придумать что-нибудь, что успокоит Муру. В самом деле, не ходить же с бумажкой, чтобы выполнить девичьи прихоти. Да и к кому идти – к математикам, к химикам, к инженерам? Доктор не имел представления.

Однако уже в Петербурге, когда он вышел из дому, направляясь к княгине Татищевой на Караванной, и встретил следователя Вирхова, он поступил вопреки своему решению.

– Дорогой Клим Кириллович, – удивился Вирхов, – значит, не только я поджариваюсь на каменной сковородке, но и вы здесь мучаетесь!

– Я-то здесь не мучаюсь, – доктор Коровкин улыбнулся и пожал руку Карла Ивановича, – дачные прелести не по мне.

– А где вы изволите снимать дачу?

– Вместе с профессором Муромцевым и его семейством нашли на лето на северном взморье, уютный домик, принадлежащий вдове купца Коноплянко – невдалеке от загородной усадьбы нашего конфетного барона Жоржа Бормана.

– А, знаю, знаю, – Карл Иванович с видимым удовлетворением расправил плоские белесые брови, – там и купальни хорошие есть. И что ж вы не на природе?

– Визиты, господин Вирхов, заставили прибыть сюда. Должен навестить престарелую княгиню Татищеву – не сидится ей в летней резиденции. И еще одно маленькое дельце есть.

Доктор Коровкин остановился, вздохнул и продолжил:

– Может быть, вы, любезный Карл Иваныч, не откажетесь помочь, хотя бы советом?

– Всегда рад быть вам полезным, – кивнул следователь. Для него это время года не было напряженным: летом преступники перемещались из столицы в курортные местности, там больше всего и происходило краж и грабежей.

– Видите ли, Карл Иванович, дело-то, как мне кажется, пустое и, вероятно, не займет у вас слишком много времени. Нет ли у вас какого-либо эксперта, который сумел бы разобраться в таких вот цифрах?

Доктор Коровкин достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок бумаги, на котором Мура вывела карандашом три ряда цифр и знаков. Он протянул листок Вирхову.

– Да, батенька, цифры странные. Я, конечно, не могу с первого взгляда определить их значение. Но – если вы оставите мне листок – попробую разыскать кого-нибудь, кто разберется.

– Благодарю вас, Карл Иванович, – с облегчением вздохнул доктор Коровкин, – бумагу оставьте себе. Дело не срочное Через неделю приеду в город, зайду – может быть, к тому времени и будет у вас ответ. Впрочем, я нисколько не удивлюсь, если эти цифры – всего лишь какие-нибудь студенческие упражнения.

Доктор Коровкин довольный, с одной стороны, тем, что выполнил просьбу Муры, а с другой, тем, что ему в голову пришло разумное объяснение нацарапанных на бумажке цифр и знаков, которое точно заставит девушку успокоиться и не искать во всем какой-то таинственный смысл, попрощался с Карлом Ивановичем Вирховым. Взяв извозчика, он отправился на Караванную.

В самом деле, думал он, нашла девушка непонятную ей бумажку и взволновалась, что-то подозревает, а это, скорее всего, оброненный каким-нибудь студентом лист с решением задач или упражнений – летом в дачной местности студентов пруд пруди. Почему не дала Пете разобраться? Что за постоянное желание втягивать его, доктора Коровкина, в свои странные тайны? Впрочем, на Муру он всерьез сердиться не мог, разве что сетовал про себя на ее чересчур беспокойный нрав...

Почти совсем успокоившись, доктор Коровкин входил в дом княгини Татищевой. Старая дама вы-, вывала у доктора смешанные чувства. Он уважал ее цепкий ум и обширную информированность о событиях минувших и нынешних. Но не по нраву ему были ее гордыня и снобизм, что, к счастью, полностью исключало возможность того, что она, отчаявшись найти своей дочери достойного жениха с подходящей родословной, остановит свой взгляд на нем. Он, Клим Кириллович Коровкин, имел почтенное происхождение, но в качестве жениха далеко не молоденькой княжне явно не подходил. Род Коровкиных никогда не принадлежал к фамилиям богатым и прославленным, хотя и ни в чем дурном замечен не был. А знатность происхождения являлась необходимым условием для выбора жениха княжне Ольге – доктор это знал по откровениям старой княгини. Ольга ему не нравилась, и он надеялся, что сегодня не увидит ее в особняке на Караванной.