Елена Барбаш – Ева и её братья (страница 27)

Но и отказаться от всего ради идеи, как Сахаров, тоже не может. Не то чтобы он считал Сахарова чудаком, он даже чувствовал какое-то сродство с ним. Александр всегда думал, что деньги для него – не главное. Статус – да, надо быть честным с самим собой, важно, чтобы меня уважали. Но кто тот, чьё уважение мне нужно в первую очередь? Отец бы сказал, что это какие-то завиральные размышления и я забиваю голову дурью. Он мыслил оперативно, тактически. Времена были другие. Тогда у некоторых были сомнения в правильности действий власти, но не было сомнений в идее. А сейчас за какую идею мне сражаться? Деньги и возможность выбирать страну по карману полностью размыли патриотизм как факт. Пожалуй, единственное исключение – Израиль. Но только потому, что он для его граждан – островок безопасности, свободный от антисемитизма в океане ненависти. Не было бы этого давления антисемитизма извне – были бы евреи не бо́льшими патриотами, чем все остальные. Поймав себя на том, что думает об Израиле, Коньков удивился.

Потом мысль его потекла в более прозаическом направлении. Коллеги хорошо умеют считать и мимо кармана ничего не пронесут. Если договорятся с Соборными, а я этого не исключаю, то сдадут меня.

Между тем Александр зря так плохо думал о своей «крыше». «Коллеги» совершенно не собирались сдавать Конькова. Они отчаянно торговались с Соборными, пытаясь снова пригласить их в долю. Однако Соборные снова отморозились и говорили о несущественном.

– Может, он и талантливый, а только даже самому талантливому человеку непозволительно нарушать законы в России, а этих нарушений на «Вулкане» и вокруг совместного предприятия с Иорданией – вагон и маленькая тележка… А то пилил, понимаешь, с любовницей деньги государевы…

– Да какие там нарушения? – возражала «крыша». – Сотворили из мухи слона – только бы оболгать честного человека, который столько сделал для ВПК… При таком подходе надо полстраны пересажать.

– Следствие покажет, – настаивали Соборные. – К тому же, – понижали они голос, – нашим арабским друзьям может очень не понравиться информация о еврейских корнях нашего героя…

– Да какие там корни! – возражали Нордические. – Седьмая вода на киселе. Коньков – настоящий россиянин, патриот, его отец тоже работал в оборонке…

– Знаем, работал, – вставляли Соборные, – и дед его работал в ЧК. И что фамилию сменил – тоже знаем…

Между тем Пигоров томил Конькова, не вызывал на допрос, готовя финальный сокрушительный удар.

Тем временем Ева вместе со своим главредом пыталась достучаться до всех возможных изданий, связанных с ВПК. Где-то ей удавалось разместить статьи, клеймившие произвол и превозносившие достоинства её любимого. Главные редакторы и их хозяева, ещё не разобравшиеся в ситуации, были поражены происходящим не меньше самого Конькова. Они думали, что это рейдерский захват оборонного предприятия, и значит, лютый беспредел. Во многом так оно и было.

Ева делала, конечно, всё от неё зависящее, но понимала обречённость этой затеи. Было совершенно очевидно, что эти вопросы решались не общественным мнением и не письмами в защиту главного фигуранта дела, а совсем по-другому. Она разрывалась между жалостью к любимому, ощущением собственного бессилия и зашкаливающей яростью к системе.

Нам всем кажется, что мы свободные в своих решениях, автономные личности. Однако это не совсем так. Одни люди относятся к несправедливости и насилию индифферентно или прагматически, а другим сносит крышу. И те, кто не могут их вынести даже в ущерб собственным интересам, как назло, часто попадают в ситуации, когда им приходится неизбежно сталкиваться с этой несправедливостью и насилием в их самом неприглядном воплощении. Почему это так устроено? Мы притягиваем обстоятельства, которые нас когда-то ранили, дабы в очередной раз попытаться переиграть судьбу. И даже не обязательно, чтобы ранили нас. Могли ранить кого-то из нашей семьи. Их ненависть бурлит в наших сердцах. Пепел Клааса никак не развеивается…

Ева знала, конечно, как закончил свою жизнь её дед. Но не вспоминала. Тем не менее ненависть к системе передалась ей с молоком матери.

Трудно ненавидеть государство как конструкт в целом, хотя у многих получается. Но Еве, как и булгаковской Маргарите, было проще сконцентрироваться, выбрав конкретный объект для вымещения злобы. На место критика Латунского был назначен следователь Пигоров. И хотя он оставался всего лишь пешкой в чужой крупной игре, душная волна ненависти охватывала Еву каждый раз именно тогда, когда она думала об этом мелком поганом козле из прокуратуры. Саша при посещениях адвоката иногда успевал ей позвонить, и Ева знала, что он просто заперт в камере и никакие следственные действия с ним не производятся.

Ева купила себе новый, но почему-то очень тесный свитер. После первой же носки он порвался под мышкой по шву. Ева решила, что это не беда, взяла иголку, подобрала нитку в тон и стала зашивать. Рядом сидел её старый любимый мишка, тот самый, который спасся вместе с ней при пожаре, а теперь служил иногда подушечкой для булавок. Мысли её витали далеко и в основном около Саши. Потом они естественным образом перетекли на его дела и задели Сашиного оппонента.

Её чувство справедливости начало привычно бунтовать, гнев переполнил её всю, и, закончив со свитером, она непроизвольно с силой воткнула иголку в грудь ни в чём не повинного медведя. Раздался хруст, Ева пришла в себя, ей стало жалко свою игрушку. Она прижала плюшевого друга к груди и попыталась вынуть иглу, но та застряла в нём, и после долгих ковыряний Еве досталась только половина иголки.

Ночью Еве приснился странный сон. В этом сне ивритские буквы, которые она изучала, выскочили из её священной книги и облепили её родного теддибира[18]. Он на глазах вырос в ужасного монстра и начал душить непонятно откуда взявшегося следователя Пигорова. И не то чтобы Ева бросилась их разнимать, скорее она с наслаждением наблюдала за этой картиной.

Через пару дней адвокат Александра в телефонном разговоре случайно обмолвился, что дело передали другому следователю в связи с неожиданным и, прямо скажем, насильственным выбытием Пигорова из правоохранительных рядов. На него напали вечером в подъезде и нанесли тяжкие телесные повреждения, а попросту пырнули ножом в живот. При этом ограбили. Так что непонятно: то ли кому-то на дозу не хватало, то ли заказуха. Камера зафиксировала какого-то ханурика в бейсболке, закрывающей лицо. Пустой Ванин бумажник нашли в ближайшей мусорке, рядом – шприц без отпечатков. Сам Пигоров сейчас в больнице в тяжёлом состоянии, но жив.

Ева сначала порадовалась тому, что справедливость всё-таки иногда торжествует. Но что-то беспокоило её во всей этой истории. Что-то давно прочитанное и забытое. Что-то из детства. Это что-то просто-таки не давало работать. Ева сидела в офисе и пыталась редактировать статью, но вместо этого её красный фломастер рисовал на бумаге сказочных принцесс в пышных кринолинах. Это вообще была её излюбленная художественная тема ещё со времен «Анжелики», пришедшейся на трудное детство.

Вдруг Еву прошиб пот, и не холодный, а горячий. Она вспомнила «Королеву Марго». Тогда тоже носили фижмы, как у нее на рисунках. И там было колдовство с помощью иголки, насылаемая порча. Ева выскочила из офиса и побежала в книжный, дома она такую литературу не хранила. «Но я же не хотела, не хотела!» – заливался один голос внутри. «Ты свою душу погубила!» – отвечал ему второй. И оба были серьёзны. Какую душу?

Ева вспомнила о ночной Мириам…

Несмотря на столь однозначно всплывший сон, пробегая мимо храма, Ева на всем скаку свернула и бросилась внутрь. Но была остановлена бдительной старушкой при входе. «Ты, девка – в брюках, и космы свои рыжие прикрой. Срамотища!» Ева постояла с минуту, отчаянно борясь с желанием отодвинуть старушку с пути, потом вспомнила Кешу, развернулась и поплелась обратно в редакцию.

Она пыталась не дать себе заснуть. Боялась встречи с Мириам. Но незаметно для себя всё же забылась. Ночью Мириам пришла, конечно. Она залихватски, с присвистом спела хасидскую песню: «Нет, нет никого, кроме Бога одного». Но от этого у Евы возникло какое-то окончательное понимание общей картины мира. Есть только Тот – и Он всё создает. Всё есть ты. Но всё – и Тот, Кто создал этот мир и каждого из нас. И уж конечно, ты никого не можешь убить, если не будет на то Его воли.

Однако дальше Мириам и Ева неожиданно очутились на заросшем крапивой пустыре. Крапива во сне больно обожгла руку Евы. Она очень разозлилась на крапиву, через боль ухватила её за стебель и с остервенением выдернула с корнем. Рука нестерпимо заболела.

– Сильна, – похвалила её Мириам. – Однако рука твоя теперь долго будет болеть. Хорошо бы тем, у кого много сил, научиться их контролировать. Иногда ты не можешь изменить обстоятельства, в которых оказалась. Но зато ты всегда можешь обуздать себя. Не позволяй чувствам взять верх под воздействием внешних сил, иначе ситуация будет владеть тобой, а не ты ситуацией. И запомни. Голем – это тебе не игрушка. Не вздумай повторять. Их можно использовать только во спасение своего народа, да и то…

И Мириам исчезла.

Когда Ева проснулась, её правая рука сильно отекла и болела. Она разглядела на ладони мелкие нарывы, которые позже зарубцевались, оставив шрам, пересекающий Евину линию жизни.