Елена Аверьянова – Бабочка на огонь (страница 33)

Посмотрев из толпы родителей на взрослую красавицу-дочь, получающую диплом с отличием и уже знающую, что она и сама в этой жизни не пропадет, Раскольников собрал чемодан, оставил на столе подарок — золотые часики с надписью «Будь хорошей, дочка. От папы» (вот невидаль для нее, ну и пусть) и уехал в город Любимск. Давно у него на работе назревал конфликт с начальством, да Раскольников все тянул, не рыпался, боялся Аленку одну оставить. А теперь, после выпускного в престижном институте, собрался с духом, написал рапорт о творящихся безобразиях в органах МВД, и, как результат, — был «сослан» в Любимск с мотивировкой — передавать опыт отстающим. Встретив Катюшу, Родион понял, что все, что случилось с ним тогда, случилось к лучшему: лишь для того, чтобы появилась в его жизни новая половинка, настоящая, — Катюша Маслова. Ее и себя он в обиду не даст. Достаточно они оба настрадались.

Поезд до Москвы стучал колесами равномерно. Никакой паники в его однообразных звуках не было: ни в стуке колес, ни в скрипе покачивающегося вагона, ни в мерном позвякивании ложечки о стакан с дежурным чаем. Никакой паники — и в мыслях влюбленного в «преступницу» Раскольникова. Такая же, как чай — дежурная, дежурная по вагону, в котором в прошлый раз он и Катюша ехали, вчера оказала следователю неоценимую помощь: зло усмехнувшись, в присутствии своего начальства (так Раскольников нарочно придумал ее допрашивать, чтобы не вздумала вздорная бабенка обманывать) припомнила, на какой станции рано утром, пока подполковник спал, его «подчиненная» сошла одна, в какую сторону направилась.

Теперь Раскольников знал наверняка, что весь месяц, пока ее ищут здесь, Катюша прячется там — у хороших людей. После ее неожиданного звонка в милицию, лично подполковнику Раскольникову, он, справившись на телефонной станции, примерно определил направление от Любимска и район, откуда Катюша звонила из автомата. Она сделала это с единственной целью оправдаться перед ним, как будто он и так, без доказательств, не знал, что она невиновна ни в чем. Она сказала, что вспомнила имя погибшего инвалида — Андрей Голубев.

— Ты понимаешь, он не погиб, муж Олеси, и она не погибла, — взволнованно шептала в трубку Катюша.

— Я знаю, — ответил Раскольников, — я уже почти все о взрыве знаю. Где ты?

— Это не важно. Я позвоню, когда сама докажу свою невиновность и в остальных убийствах, — Катюша повесила трубку.

Он понял, что его половинка, которую он наконец-то нашел среди многих других, случайных, на час, решила подвергнуть свою жизнь чрезвычайной опасности. В ее голосе он ощутил чувства человека, идущего в казино с мыслью о самоубийстве. Иногда такие выигрывают.

Она вспомнила имя инвалида в коляске, взорвавшегося в любимском «Полете», внезапно, случайно, но и закономерно тоже. Не зря, ох, не зря, Катюша приехала скрываться от законников в мундире к тете Зине. Не зря не только потому, что, кроме лучшей бабушкиной подруги, Катюшу никто и нигде не ждал, не только потому, что рядом, совсем рядом от нее теперь была странноватая Злата Артемовна, случайно или намеренно «подставившая» Катюшу (о, как невиновная понимала теперь значение слова в кавычках). Не зря и потому, что именно здесь, прямо у дома тети Зины, буквально у ее калитки, и стал распутываться первый узелок невероятных случайностей, опутавших Катюшу, как сети рыбака живую белопузую, из-за редкости вида — одну, стерлядь.

— Как зовут твою собаку? — как-то спросила Катюша у сына соседки Дуси — Сережи, отпущенного до суда под подписку о невыезде.

Сидевшая рядом Дуся — ровесница Катюши, абсолютно счастливая, что сын рядом, перевела вопрос на язык глухонемых. Сережа заулыбался добрым, глупым лицом, засмущался. Его редко кто, кроме матери, о чем-либо спрашивал, а уж о его «творчестве» — что именно он рисует — и вовсе никто никогда. Катюша была первой, кому его художество понравилось. Он тоже, как мать, счастливо замычал: счастливо, потому что таким, как Сережа, людям для счастья нужно не много, ведь всем понятно — горько живется им рядом со здоровыми, которые, если подобных людей просто не замечают, то уж будь благодарен, что не презирают открыто.

— Джульбарс, — перевела язык сыновьих жестов Дуся.

Тут-то Катюша, продолжая улыбаться, чтобы не напугать Сережу, Дусю и тетю Зину и не закричать дико от радости, вспомнила имя инвалида, погибшего в «Полете». Его звали Андрей Голубев, потому что, когда он учился в школе, когда они все — Олеся, Аня, Катюша, Андрей — учились в школе, овчарка с киношной кличкой Джульбарс жила у Андрея дома.

В тот день, расцеловав Сережу, который в нее за такое, наверное, сразу влюбился, Катюша поверила — впервые за последний месяц, что скоро несчастья, преследующие ее сворой собак, отстанут, разбегутся — и она о них забудет.

«Джульбарс, Сережа, Андрей Голубев, Олеся», — хаотично вертелось в голове у радостной Катюши, но уже и складывалось в прекрасную, правильную, неземную картину невиновности подозреваемой Масловой в страшном взрыве в любимском «Полете», в картину, объясняющую взрыв и смерть троих людей.

«Я бы так же сделала», — перестав думать только о себе, подумала Катюша об Олесе, призвавшей нелюдя Аню к ответу за глупость, жестокость, подлость, за кражу ребенка у матери.

Воображение Катюши, которая в преддверии грозы никак не могла заснуть в комнате за печкой в доме у тети Зины, разукрасило Анин рассказ о краже Олесиной дочери подробностями, от которых любой нормальный человек завыл бы одинокой волчицей на пригорке.

— Дело было так, — начала свой рассказ смертельно напуганная Олесей Аня, а Катюша сейчас видела, представляла ревнивую девочку, влюбленную в того же мужчину, что и подруга — конкурентка во всем, проходящую мимо дома этой самой конкурентки по имени Олеся, увидавшую розовую коляску с ее дочкой и любимого мужчины. Дочку Олеси звали Ксюша. Возможно, она заплакала, и Аня схватилась за ручку коляски, чтобы укачать младенца в розовых пинетках, в розовом костюмчике на розовом одеяльце. Наверное, в этот момент в мире проснулся дьявол, возможно, каким-то ветром его забросило в Любимск, и он пролетел над коляской. Даже сочувствуя краем души смертельно влюбленной и уязвленной неудачей в любви Ане, Катюша иначе чем происками дьявола не могла объяснить поступок Григорьевой. Будущая звезда эстрады, будущая Груня Лемур — не дьявол ли ее наградил за деяние славой, — покачивая коляску с чужим ребенком, не торопясь, словно в сомнении, ушла из этого района. Целый час бродила она по городу — дьявол ей помогал. Уже неповоротливая любимская милиция разыскивала пропавшего ребенка, уже сам Андрей бегал по городу с Джульбарсом, уговаривая пса, как человека, вывести его на след похитителей дочери, уже начал накрапывать дождь, как сейчас за окном, в которое смотрит Катюша, уже на улице молодых мам с детьми не осталось, а безумная Аня все шла и шла, все катила и катила чужую коляску с чужим — ну, почему не ее? — ребенком, пока не устали ноги идти, а душа праздновать месть.

Аня прикатила коляску в глухой район реки Стрелки: по обе стороны от нее стояли дома частного сектора и несколько «хрущевочек». Мимо медленно проехала милицейская машина — Аню в кустах с коляской не заметила, но напугала. Девушка поняла, что для алиби ей лучше сейчас быть дома. Оставив коляску в кустах у дома номер семь — Ксюша спала, как и положено здоровому счастливому ребенку, крепко, — Аня ушла от дома и никогда больше туда не приходила.

В частном секторе у Стрелки жило много осевших цыганских семей. Возможно, потом, когда Ксюшу так и не нашли, думала Аня, цыгане воспитали дочку Олеси и Андрея, как свою. О худшем варианте для грудного ребенка в начавшуюся тогда грозу она старалась не думать.

Гроза и сейчас началась. Похоже, проснулся дьявол. Тот самый, что завладел душой Ани двадцать пять лет назад. Когда Аня погибла от взрыва, дьяволу понадобилась новая, живая душа, чтобы сделать ее мертвой.

«Зачем ты глядишь в мои окна?» — спросила грозу Катюша.

Мысли ее плавно перетекли от прошлой трагедии к сегодняшней, к своей, сосредоточились на Злате Артемовне, которую Катюша уже несколько раз видела, потому что следила за ней.

Фигуристая рыжая молочница то в красном, то в зеленом цветастом платье, неизменно — в старомодных туфлях на платформе, молоко приносила для Гриши Басманова ровно в семь часов утра. Заспанная Леночка сначала пробовала выходить в это раннее время на крыльцо, чтобы сразу же расплатиться, потом перестала, предпочла заплатить за товар сразу, за месяц вперед. Молочница Надежда Петровна, так она просила себя называть, обрадованная авансом, молоко в бидоне оставляла теперь прямо на веранде, на столе — Леночку не будила. Всем было хорошо, удобно. Надежде Петровне хорошо, что деньги вперед получила. Леночке удобно, что не надо не только вставать, а еще и противную рожу выпущенного на свободу Сережи дауна видеть. Ведь прежде-то он или его мамаша Дуся продавали Басмановым молоко, к которому Гриша привык. Другое уже не пил, капризничал, казалось ему, то — горько, то — кисло, то — козой пахнет.

— Вот печаль, — даже расстроилась Леночка. — Как же мне быть в такой ситуации?

Решение непосильного для ее мозгов вопроса явилось само — в образе Дусиной соседки Зинаиды Петровны. Как-то раз, встретив Леночку в местном магазине, куда вдова режиссера иногда заходила от нечего делать, чтобы узнать сплетни, которыми живет поселок, Зинаида Петровна, извинившись, попросила великодушную Леночку не лишать Дусю и Сережу заработка.