Елена Артюшкина – Ученик мёртвого Дома (страница 5)
— Достаточно, Колючка, — с нажимом повторил наставник. — Посмотри наверх.
Я поднял взгляд. Огромный, усеянный шипами ствол дерева — символ нашего Дома — болезненно пульсировал в небе. Изображение, созданное с помощью фохата, постепенно чернело и усыхало, колючки одна за другой осыпались, исчезая во тьме.
Внутри все заледенело, когда я осознал, что значит повторяющаяся раз за разом картина.
Дом Шипа пал!
Глава третья
Есть вещи, за которыми можно наблюдать часами: как течет вода, горит огонь, как движутся облака по небу и как осыпается персиковый цвет в Садах Тишины.
Тот, кто научился наслаждаться гармонией мира, несомненно, оценит мимолетность момента, когда полупрозрачный лепесток отрывается от розовой сердцевины соцветия и, подобно кораблю, покидающему гавань, вверяет судьбу ветру провидения. Подхваченный изменчивым вихрем, он то взлетает к небу, то резко падает, уносясь все дальше и дальше от родного истока, чтобы в конце концов найти последний приют в объятиях земли… и превратиться в обычную грязь.
Грязь и кровь — в эти дни их было немало. Мертвый Линг на руках учителя Лучаня. Обезглавленные тела посланников мира. Отрезанная моим заклинанием рука ученика Лозы. Руины на месте дома старухи Мо. Добрая женщина, угощавшая вечно голодных учеников, — успела она уйти или похоронена под завалами?
Лучше не вспоминать об этом, не раздувать угли ярости, тлеющие под пеплом опустошения. Лучше следить, как осыпается персиковый цвет.
Нынешним вечером даже ветер боялся потревожить траурное молчание деревьев. Розовый «снег» шелестел в застывших сиреневых сумерках, укрывал зеленый пух молодой травы, словно желая сберечь. Битва обошла Сады стороной, не оставила шрамов, перепавших деревне и Дворцу Старейшин, и меня радовало, что хотя бы это место уцелело.
— Саньфэн…
Прикосновение к плечу вырвало из состояния медитации, куда я погрузился незаметно для самого себя. Тени сдвинулись, прошло не меньше часа, но внутренний сосуд не восстановился и даже, казалось, еще больше опустел: возведенный мастером Лозы барьер отрезал нас от фохата, создав внутри зала энергетический вакуум.
Я поднял взгляд на Яньлинь: прическа растрепалась, на скуле чернела полоска земли, а одежда порвалась — и промолчал о ее виде, неподобающем для старшей сестры Дома. Не считая нескольких синяков и царапин, она была цела, и это единственное, что имело сейчас значение.
— Как думаешь, они спасут Куана?
Тяжелораненых, в том числе и Куана, Лоза забрала сразу после битвы. Возможно, враги собирались проявить милосердие. Возможно, наоборот: нападавшие тоже понесли потери, а Владыка подземного царства Яньло-ван тот еще барыга, и вполне готов торговаться с людьми из расчета жизнь за жизнь.
Кто будет спасать врагов, если в помощи нуждаются родные и друзья?
Этого я тоже не стал говорить.
Яньлинь, смущенная молчанием, опустила ресницы — жест мог показаться кокетливым, если бы не выражение обреченности, сквозившее в каждой ее черте: в глазах, блестевших от едва сдерживаемых слез, в опущенных уголках пухлых губ, в сдвинутых к переносице бровях. Она тоскливо оглянулась на прислушивающихся к разговору младших учеников и вновь обратила внимание на меня.
— Минджу и остальные… они ведь живы?
— Ну… Шанс есть.
Я не стал уточнять, насколько он мал. По крайней мере, для Минджу. Яньлинь держала барьер на противоположной стороне и не видела, как взорвался лозами лес в том месте, где была ее лучшая подруга.
Под тюрьму захватчики приспособили зал боевых практик. Помещение, большое и светлое, оказалось тесновато для сотни человек — внутри, несмотря на вечернюю свежесть и открытые окна, было душно.
Четверо из двенадцати старших учеников и несколько десятков младших, включая раненых, часть которых, возможно, не переживет грядущую ночь — наверно, я тоже не хотел верить, что это все, кто остался от Дома Шипа.
Мастеров и совсем мелких заперли отдельно. Почему я должен отказываться от надежды, что выжил кто-то еще? Возможно, остальных держат в зале медитаций или в подвалах Дворца Старейшин.
— Саньфэн, — Яньлинь понизила голос до шепота, — нас убьют?
— Не знаю, — пожал я плечами.
Яньлинь разочарованно отвернулась. Наверно, она ждала, что я совру и успокою ее — ее и перепуганных младших учеников. Но я никогда не умел сочинять сказки, потому меня и не любили, в отличие от того же Линга, пусть Извечный Свет будет благосклонен к его душе.
— Обещали же сохранить нам жизнь, если сдадимся, — заикнулся кто-то, и несколько учеников вздохнули с облегчением.
— Нашли кому верить! — вклинился Хуошан, с вызовом смотря на караульных. — Лживой Лозе!
Жесткие каштановые волосы встопорщились, крылья носа гневно раздувались, губы подрагивали, будто с трудом сдерживая рык — друг напоминал разъяренного тигра в клетке. На миг мне показалось, что он попробует разодрать барьер голыми руками, но Хуошан демонстративно сплюнул и отвернулся от врагов.
— Дому верь всегда, человеку — наполовину, чужаку — на четверть, Лозе — никогда, — громко процитировал он известную поговорку, прекрасно понимая, что его слышно снаружи.
— Заткнись! — снова открыла рот Яньлинь.
Это вконец вывело меня из себя, и я гаркнул:
— Оба помолчите!
Все и так напуганы, не хватало еще, чтобы страх перерос в панику. Или в драку: судя по ненавидящим взглядам сторожей, и нас, и их удерживали только барьер и приказы глав.
Проглотив возражения, Хуошан сел, демонстративно приняв позу спокойствия
Убьют, да?
Пару дней назад никто не стал бы задаваться подобным вопросом. Мы и не догадывались, насколько легко оборвать чью-то жизнь. Но теперь земли двух Домов обагрились кровью. Да и я сам… когда рухнул барьер, и атаковали вражеские ученики… был готов убивать. Просто не сложилось.
Я закрыл глаза, пытаясь отвлечься на медитацию. Сосредоточиться не удавалось. В голове крутились мысли о смерти, всплывали лица погибших.
Линг. Минджу. И многие другие.
Удовлетворила бы голова старейшины Чжан Юи жажду крови Дома Лозы? И можно ли винить главу Шаньюаня в том, что потеряв любимого внука, он отказался принести в жертву еще и единственную дочь.
— Старший ученик Чжан Саньфэн!
Лоз снаружи прибавилось. Яньлинь испуганно вцепилась в запястье, словно надеясь удержать меня. Я высвободился, покачал головой: упрямство не принесет ничего, кроме неприятностей.
— Скоро вернусь, — хотелось верить в свои слова. — Лучше пригляди, чтобы Хуошан не натворил глупостей.
Друг никогда не отличался выдержкой. Брови нахмурены, кулаки сжались так, что костяшки побелели — того и гляди сорвется, а сейчас достаточно искры, и бойня начнется снова.
Я шагнул вперед, хмуро, выжидая, посмотрел на ученика Лозы, парня года на три-четыре младше меня.
— Я Саньфэн.
— С тобой хотят поговорить.
Барьер разошелся, пропуская, и снова сомкнулся за спиной.
— Следуй за мной.
Руки не связали, и это обнадеживало. Возможно, Лоза действительно хочет поговорить. Пока поговорить.
Впрочем, сражаться сейчас, с почти пустым сосудом равносильно самоубийству, а бежать… бессмысленно. Избавиться от провожатого не так сложно, но что дальше? На территории Домов меня рано или поздно найдут. Шанс же выжить в Серых землях без источника фохата и того меньше: одиночка — желанная добыча и для зверья, и для разного рода проходимцев.
Улицы деревни были неуютно пустынны. Ни спешащих с заданиями старших учеников, ни украдкой хвастающихся выученной печатью младших. Ни играющих детей, ни их родителей, многие из которых были обычными людьми, живущими при Доме. Двери ремесленных лавок закрыты наглухо, в окнах погашен свет. Потерявшийся щенок растерянно тыкался в ворота.
Дом, казалось, вымер.
Затаился, как испуганный ребенок, в спальню которого вторгся грабитель. А «грабители», понимая, что им тут не место, тоже нервничали, вскидывались на любую мало-мальски подозрительную тень.
Скоро стало ясно, что направляемся мы к жилищам мастеров: одноэтажные дома из бамбука с изогнутыми крышами стыдливо прятались среди сирени и рябинника. Я невольно вглядывался в окна ближайшего, гадая мерещится ли мне отблеск света или нет.
— Проходи, — провожатый остался снаружи. — Тебя ждут.
Три знакомые ступени. Порог я переступал с опаской, не веря в удачу. А когда различил в сумерках высокую белую фигуру, и вовсе не сдержался:
— Учитель Лучань!
— Привет! — невесело улыбнулся тот, вертя в руке фарфоровую статуэтку. — Похоже, это сражение мы проиграли, а, Колючка?
Статуэтка — слон, кусочек хобота отколот, но если не приглядываться, не заметно — вернулась на полку, заняв законное место среди шестерых собратьев. Когда я впервые, испуганный и растерянный, попал в дом наставника, они уже были здесь. Единственные безделушки в пустой комнате, конечно, не могли не привлечь внимание, а мастера ненадолго отвлекли… Знал ли учитель, что именно я испортил его слона? Наверняка знал. Но так ни разу не упомянул об этом.
Черепаха и семь слонов, что держат мир. Лампа, внутри которой горела ароматная свеча. Столик с изогнутыми ножками. На стене картина, написанная тушью — соловей в ветвях розового дерева. Все было до того привычно, что хотелось забыть обо всем. Внутри будто лопнули цепи, заставляющие перед лицом врага притворяться сильным и спокойным: обретенная свобода сбивала с ног, вызывала безумную улыбку.