Елена Артемова – Фантастика 2025-57 (страница 362)

— Клюёт, Сантьяго?

— Всё хорошо, Манолин. Сегодня я верю в удачу, — улыбнувшись, ответил он. Подкованный, книжки хорошие знал.

В этот момент из воды высунулась грязная рука, и ухватилась за берег. Я едва не отскочил, но увидел появляющуюся следом довольную рожу Тёмы, тоже грязную и в каких-то водрослях. Видимо, всплывать с посторонней помощью ему профессиональная гордость не позволяла.

— Вира помалу! — скомандовал он, усевшись на краю, отдирая от ноги вторую по счёту пиявку. Первую уже кинул в воду, брезгливо скривившись.

Сосуд оказался точно таким, как я видел — метр с лишним в высоту, горлышко такое, что голову, наверное, просунуть можно, а в талии — руками не обхватить. Вверх на верёвке амфора шла легко. По крайней мере по лицу пастора не было видно, чтобы он хоть сколько-нибудь напрягался. На суше же, как и полагается, находка существенно прибавила в весе. Аббат как-то хитро переплёл свою авоську — и получилось что-то вроде гамачка с четырьмя петлями по углам. Накинув первую на плечи, он выжидающе посмотрел на нас. Впряглись и мы. Навскидку оценить было сложно, но казалось, что весит древняя баночка полтонны, не меньше. Ноги с плеском и хлюпаньем уходили в топкое дно, проваливаясь уже по колено, а то и выше. До сухого берега мы дошли, прилично выдохшись и неприлично вспотев. Хотя другого вряд ли стоило ожидать в такой бане посреди сельвы.

Установив амфору вертикально, уселись передохнуть. Поднявшийся ни с того ни с сего ветер оказался неожиданно холодным. Или это просто на распаренное тело так ощущалось? Зашумели деревья вокруг, по только успокоившейся после нас глади воды побежала крупная рябь. И вдруг раздалось дикое, сумасшедшее воронье карканье. Тучи птиц, будто из ниоткуда появившиеся над болотом, закружились над нами, не переставая орать ни на миг.

*Кавендиш, перик, латакия — сорта трубочных табаков.

** Кантига (порт. cantiga, галис. cantiga) — испанская и португальская одноголосная песня XIII — XIV веков.

Глава 23

Тайна кардинала

Чёрная туча, не прекращая гвалта, раскручивалась против часовой стрелки метрах в пятнадцати над нашими головами. Мы, не сговариваясь, встали так, чтобы Мила оказалась за нашими спинами, в центре. В руках аббата и Фёдора появились пистолеты. Умница и эрудит держал Стечкина, видимо, это семейное у них. Хулио извлёк красивым, хотя и практически незаметным движением что-то импортное, но тоже солидное. Оба они смотрели в тёмное от птиц небо с одинаковым сомнением.

— Убирайте хлопушки, господа, — громко, чтобы перекричать ворон, сообщил Тёма. — Тут «Шилка» нужна, как минимум. Мы своим боезапасом их только разозлим.

— Варианты? — ровно, хоть и значительно громче обычного уточнил Фёдор. На абсолютно спокойного брата он покосился с интересом.

— Два, на выбор, — начальник приключенцев смахнул со лба присохшую тину и показал черчиллевскую «викторию», галочку из двух пальцев. — Под деревья рвать прямо сейчас. Но, рупь за сто, кинутся они, не успеем.

— Ну? — нетерпеливо рыкнул падре, видимо, в ожидании более удачного предложения.

— Как там ты, Дим, говорил? — весело глянул на меня Артём и повернулся к Миле. — Это твоя родня, а не наша. Скажи им, пусть летят нахрен отсюда!

И чуть присел, закрыв ладонями уши и раскрыв рот, будто в ожидании взрыва. Аббат, эрудит и кардинал посмотрели на него, как на идиота. А я увидел, что Люда едва не плачет, кусая губы.

— Что с тобой, Мила? — еле переорал я стаю, которая звучала не особо тише взлетающего самолёта, только гораздо противнее.

— Я же не знаю испанского! — в отчаянии крикнула в ответ она, а внутренний скептик опять залепил себе по лбу открытой ладонью.

— Ну так они — тоже! — махнул я наверх. — Ты — Воро́на, дочь Во́рона! Шугани канареек, да поехали домой!

Моя, напускная отчасти, уверенность помогла и сейчас. Слёзы будто испарились в её глазах, спина выпрямилась, плечи расправились. И мы с Лордом тоже спешно пригнулись, зажимая уши. Трио старших выглядело непередаваемо растерянно, смотря на нас уже с некоторой тревогой. Но скоро им всё стало ясно.

— Гэ-э-э-эть*!!! — пронеслось над головами ураганом, будто разорвав стаю почти напополам.

Враз притихшие чёрные птицы разворачивались, наплевав на законы физики, спеша исполнить приказ. Я клянусь, некоторые кувырнулись назад в воздухе, прямо через хвосты, и стали набирать скорость в положении «лёжа на спине»! В этот раз циркулярка, судя по звуку и эффекту, была диаметром ещё больше, чем в прошлый, на холме за Темнолесьем. А заключительное «эть!» прозвучало как слитный залп из СВД. Причём стреляло много народу. А ещё было похоже, будто какой-то пастух ростом с девятиэтажку щёлкнул кнутом сопоставимых размеров.

Падре широко разевал рот. Эрудит шерудил мизинцем в ухе, оказавшемся ближе к невесте брата. Кардинал в крайней задумчивости провожал взглядом улепётывающую, уже почти скрывшуюся за деревьями, стаю, повторяя оба движения сразу.

— Серёг, ты в детстве мультик про Перепилиху глядел? — спросил младший Головин, с опаской убирая ладони от ушей и оглядываясь на Милу. Та шутливо нахмурились, сложила руки рупором и сделала вид, что набирает воздуха побольше.

— Нет! Внял, понял, осознал, виноват, не повторится, только умоляю — не ори больше! — затараторил Тёма, выставив ладони перед собой, семеня от неё спиной вперёд. И, разумеется, сковырнулся с берега в болото, подняв в этот раз тучу брызг.

До берега шли гораздо дольше. Кувшинчик, чуть подсохший снаружи, кажется, только прибавлял в весе с каждым шагом. Чтобы не переть его в давешнем «гамаке», тонкие стропы которого нещадно резали плечи, Фёдор сладил что-то вроде саней-волокуш, увязав вместе несколько крупных ветвей в виде здоровенного веника, на мы котором и закрепили амфору, лёжа. Впряглись четвёркой, упряжь снова смастерил аббат. Где только наловчился так с верёвками управляться?

В пути было не до бесед: Головины пёрли носорогами через сельву, и нам с Серёгой никак нельзя было сбиваться с их темпа — переехали бы санями и не обернулись. Пот ел глаза, кровь стучала в ушах, шнуры наминали плечи и пальцы даже сквозь подложенные, свёрнутые подушками, куртки. Ползавшая по липкому голому телу кусачая местная мошкара культурному общению тоже никак не способствовала.

Дойдя до пироги и положив в её «грузовой отсек» амфору, не сговариваясь скинули одежду и полезли отмываться в Гвадалквивир. Вода оказалась вполне комфортной у берега, а плыть на середину или нырять никто и не собирался. На суше остались лишь смущённо отвернувшаяся Мила, по-прежнему задумчивый кардинал и таинственный аббат, что-то неторопливо рассказывавший им обоим. По примеру опытных братьев, мы с Лордом простирнули быстро все шмотки, включая носки и бельё. В сыром, но условно чистом, было гораздо приятнее, хоть и не особенно комфортно, но Артём уверенно заявил, что на теле, да при такой погоде, высохнет быстро. Отдельно радовало избавление от болотного запаха, к которому, вроде бы, вполне привыкли за время похода. Но его исчезновение все встретили с облегчением. Словом, грузились в лодку счастливые, будто после бани — как заново родились. Судно враз стало напоминать плавучие бедные дома азиатско-тихоокеанского региона: на натянутых верёвках висело бельё, на обоих бортах лежали босые ноги, шевелившие пальцами под встречным ветерком.

— Вот бы там, в амфоре, грамотку найти, типа: «Подателю сего выдать в вечное владение Майорку», — задумчиво проговорил Ланевский. — Тём, что бы сказал по этому поводу твой ротный?

— То, что сказал бы мой ротный, тебе бы не понравилось. И среди нас дама, — хмуро пробурчал Головин, выбирая из волос последнюю тину. — А вот товарищ старший прапорщик в учебке сказал бы так: «А-а-атставить! Майорка — неправильно, правильно — майорша!»

Мы только начали улыбаться, слушая его хрипло-впитой командный голос, как он тут же продолжил:

— А-а-атставить!!! Майорша — неправильно, правильно — супруга товарища майора! — причём «супруга» прозвучало с характерным южнорусским «гэканьем», а «товарищ» — как «товарышш».

В общем, к сходням, удивляя местных, приставала пирога с весело хохочущими голодранцами, вполне в духе тёплых благодатных краёв вроде Океании. А над рекой летел звонкий хрустальный смех Милы, будто отражаясь от солнечных бликов на мелких волнах.

Амфору группа молчаливых испанцев погрузила в подъехавший видавший виды фургон с неизвестным мне названием «GMC Vandura». В России таких не видел, да и вряд ли они пользовались бы спросом, с таким-то именем. Падре Хулио попрощался с нами, пообещав, что вечером посетит ужин у дона Сальваторе, на который всех участников экспедиции пригласил Михаил Иванович. Мы собрали слабо просохшее барахло с лодки, нарядились и полезли в космолёт, ожидавший на том самом месте, где мы его и оставили.

— Интересно, что было в амфоре? — спросил меня кардинал, едва транспорт сложил аппарель и закрыл за нами заднюю дверь.

— Конечно, интересно. Судя по всему, там реликвии древнего культа и одного местного знаменитого короля. Такие вещи всегда вызывают интерес. И люди такие тоже, — кивнул я головой назад, намекая на загадочного аббата.

— Юлик — да, тревожной судьбы человек. Многое видел, многое знает. Мы с ним в Афгане познакомились, он говорил уже. Молодые были, весёлые, смелые — аж жуть, почти как Артём, — кардинал глянул на Головина-младшего. — Самый конец застали, восемь месяцев всего. И как-то раз на Гиндукуше на караван странный напоролись. Вместо обычного, с грузом из из Пакистана, эти наоборот туда шли. Стариков там много было…