Елена Арифуллина – Взгляд сквозь пальцы (страница 39)

– …соль земли, – закончила я.

– Я тут думал… Мне давно предлагали работу. Тогда отказался, а сейчас позвонил и спросил. Меня ждут, но придется уехать. Вы мне очень помогли. Я вам что-нибудь должен?

– Нет. Вы должны только самому себе – жить так, чтобы ваши могли за вас порадоваться.

– Можно будет зайти еще?

– Я здесь уже не работаю. Сдам дела, и все.

Его лицо неуловимо изменилось, и я поспешила добавить:

– Могу дать телефоны специалистов, с которыми можно будет работать дальше. Результаты у них очень хорошие.

– Я бы хотел продолжать с вами.

– Мне придется уехать. Далеко и надолго.

После чуть затянувшейся паузы его голос звучал хрипловато:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Пока не знаю. Может быть.

– Вот визитка. Телефон всегда включен. Если будет нужно – звоните.

Я поблагодарила и написала два телефонных номера на бланке с рекламой нового транквилизатора.

– Вот. Татьяна или Надежда. Созваниваться лучше заранее, к ним всегда очередь. Лучше к Надежде, она на таких проблемах специализируется.

Я подала ему бумажку, он взял ее – и поцеловал мне руку.

Я так растерялась, что не смогла произнести ни звука. Молчание нарушил он.

– Спасибо вам за все. Если будут проблемы – звоните. Удачи вам.

– И вам удачи, – пролепетала я.

Дверь давно закрылась за ним, когда я вышла из столбняка и посмотрела на визитку. Фамилия, имя, отчество. Ни места работы, ни рода занятий. Никаких контактных данных, кроме телефона. Непростой полковник, ох непростой…

Я потрясла головой, чтобы прийти в себя, убрала визитку и поставила чайник. Работы – конь не валялся. Пишите, доктор, пишите. Никто, кроме вас, этого не сделает.

Через четыре часа правую руку ломило, но все запланированное было сделано. Я аккуратной стопкой сложила отработанные амбулаторные карты с вложенными направлениями. Документация готова, а больных моему преемнику все равно придется узнавать с нуля… Ладно, Оксана вернется из отпуска и введет его в курс дела. Все же интересно, ради кого меня выкинули? Да какая разница, в конце-то концов. Хоть больше времени проведу с детьми – напоследок. Проверила ящики стола, забросила в пакет с книгами чашку – она сопровождала меня со времен интернатуры. Повернула ключ в замке наработанным за два года движением и пошла пустыми коридорами к выходу. Попрощалась с регистраторшей Томой, повесила ключ на гвоздик под криво написанным номером и закрыла за собой дверь.

Оставалось сделать еще кое-что. Я свернула к моргу, почти не надеясь застать Прохоровну, но она сидела на скамейке, глядя на вечернее небо.

– Опять ты, лиса?

– Опять. – Я поставила тяжелый пакет, порылась в сумке и протянула старухе лилово-зеленую коробочку.

– Это че еще такое?

– Духи «Персидская сирень».

– Зачем?

– Ну-у… чтоб были, – сказала я, слегка растерявшись. Прохоровна продолжала молчать, и я добавила, чувствуя себя полной дурой: – Вы же говорили, что их у вас никогда не было.

– И че?

– Пусть будут.

Старуха молча протянула руку, и я вложила коробочку в корявую ладонь, похожую на птичью лапу. Пальцы сомкнулись, и рука на несколько секунд повисла в воздухе. Прохоровна открыла коробку, поднесла к носу флакончик. Потом неловко открутила пробку и принюхалась.

– Оно… Глашка форсила на вечерках, ей батя с города привез. Да Вася подарить обещал, когда женихался… Спасибо тебе, лиса… дочка. Иди теперь, иди. Спасибо тебе.

– Вам спасибо за все, Анна Прохоровна. Не поминайте лихом.

– А чего это ты прощаешься?

– Да выперли меня.

– Вот оно как, значит… Говорила я тебе, что стукач он, да поздно, видать.

– Поздно. Да уже все равно. Время мое выходит.

Глаза Прохоровны поблескивали среди морщин, словно каменные бусинки. И выражение имели точно такое же, как полированные камешки, то есть никакого.

– Да и мне пора. Сменщик нашелся.

У меня похолодело в животе.

– И кто? Алкаш кладбищенский?

– Не, такого Она в отвал пустила. Есть тут один, грузчик на труповозке. Пустоглазый такой. Согласился, только, сказал, скатается здесь неподалеку к кому-то и вернется. Придет на неделе, все и сделаем. А пока сижу вот… гляжу напоследях.

– Не боитесь? – спросила я и тут же прикусила язык.

– Нет, – просто ответила Прохоровна. – Меня Она не обидит, не чужие, как-никак. Иди, лиса. И ты не бойся. Нечего тебе бояться.

Она боком, как краб, слезла со скамейки и ушла в морг, а я побрела к выходу. В голове была звенящая пустота, в которой продолжали звучать слова: «…не бойся, нечего тебе бояться». Я повторяла их про себя, пока они не утратили всякий смысл, превратившись в набор звуков, мантру, заклинание. И продолжала твердить это заклинание до тех пор, пока не пришла домой – к Катьке, Дашке и Максу.

Я объявила дочерям, что меня неожиданно отправили в отпуск. Катька запрыгала и потребовала по такому случаю сделать пирожки. Дашка приняла новость к сведению – и только. Макс держался поближе к девчонкам и подчеркнуто меня игнорировал, а я старалась не провоцировать собаку на непослушание. Пусть привыкает, что главная для него Дашка.

Чтобы не думать о кораблике с двумя мачтами, пылящемся на подоконнике в спальне, я впряглась в дела. Сплющила молотком цыганские украшения в бесформенные неопознаваемые комки золота. Продала их ювелирам. Оплатила аренду сейфовой ячейки до совершеннолетия Дашки. Написала и заверила у нотариуса завещание.

Как червь, точила мысль о Генке. Что происходит? Где он, что с ним? Болен? Телефон консульства молчал, связаться не удавалось ни с одним из номеров. Неизвестность сводила с ума, а без работы у меня появилось слишком много свободного времени. Я пыталась научить Дашку всему, чему она смогла бы научиться за несколько лет, была жестка и требовательна – и добилась только того, что она стала огрызаться. Неужели придется объяснить ей, к чему идет дело? И что я могу сказать, чтобы она поверила? Она сама еще ребенок, а ей придется заменить мать Катьке – только потому, что больше это сделать некому…

Я тащила домой очередную партию продуктов, когда заметила его. На скамейке под акацией развалился парень, при виде которого у меня тоскливо заныло в низу живота. Здесь, у моря, где столетиями смешивалась кровь разных народов, не редкость человеческая красота. Но при виде этого потомка левантийцев поневоле вспоминался Антиной. Смуглый мрамор кожи, крупные кудри черных блестящих волос, безупречный античный профиль. И неожиданно зеленые огромные глаза. Сетчатая майка была уже не по сезону, зато демонстрировала накачанный торс. Что ж, грех все это скрывать, красота и молодость проходят быстро…

Он равнодушно скользнул по мне взглядом, вертя в руках мобильник, и я вдруг почувствовала себя старой облезлой клячей. Как давно, с самого Генкиного отъезда, никто не смотрел на меня горящими от предвкушения глазами, не шептал слов, от которых по спине бегут мурашки, не… Тело требует своего, а мой желанный и единственный на другом конце света. Редкие сны только обостряют жажду, напоминая о моем соломенном вдовстве. Пусть соломенное, но давит оно как чугунная плита.

Продолжая злиться на себя, на некстати проснувшееся тело, на осточертевшее одиночество, я поднялась домой и столкнулась в дверях с Дашкой.

– Ты куда?

– Гулять с Максом.

– Так рано же.

– Ничего, завтра с утра выведу пораньше. Макс, гулять!

Они наперегонки понеслись вниз по лестнице, а я поволокла пакеты с продуктами на кухню. Запихала принесенное в холодильник и услышала доносящийся со двора оглушительный лай. Это лаял Макс, и в голосе его была злоба. Неужели опять выпустили того ротвейлера? Я выскочила на балкон и увидела, что Дашка с трудом удерживает рвущегося с поводка Макса. Он почти стоял на задних лапах, похожий на геральдического льва, захлебываясь яростью. Такой лай означал, что Макс обнаружил нечто, по его мнению, опасное для хозяев и готов их защищать до последнего. Только сейчас он облаивал того самого Антиноя, о чем-то говорящего с Дашкой. Что там можно услышать сквозь этот лай и почему Дашка не дает псу команду замолчать? Я уже хотела рявкнуть с балкона «Макс, фу!», но тут Антиной пожал плечами и пошел к выходу из двора. Макс мгновенно заткнулся и стал что-то обнюхивать под скамейкой. А Дашка так и осталась стоять, ссутулившись, опустив голову. Они знакомы? Почему я ничего об этом не знаю?

Да потому, что слишком давно нет времени и душевных сил на дочерей. Все поглощает работа, одиночество и неумолимо надвигающееся превращение. «Кто не любит спрашивать, тому и не соврут». Дашка не будет врать, но и не скажет ничего сверх того, что решит сказать. Как Генка.

«Я им не врала, просто многого не рассказывала», – говорила Полина. И чем это закончилось?

В замке повернулся ключ. Макс побежал к миске и стал ужинать. Дашка проскользнула по коридору в детскую. Выждав несколько минут, я на цыпочках подкралась к двери и прислушалась. Может, плачет? Нет, вроде бы тихо…

Дашка всегда была немногословной, но сейчас она просто замолчала. Не сразу отвечала, когда к ней обращались, с трудом отрывалась от своих мыслей. Она о чем-то постоянно думала – напряженно и бесплодно, осунулась, похудела. Мы обе скрывали тайну, каждая – свою. И обеих нас тайна грызла изнутри, как лисенок маленького спартанца.

Развязка наступила через два дня. Я тащила домой очередную партию продуктов и обнаружила во дворе Катьку, гуляющую с Максом, что разрешалось только в крайних случаях. Катьку он воспринимал как ровню и слушался неохотно.