Елена Арифуллина – Взгляд сквозь пальцы (страница 14)
– Смотрите, выбирайте, все ручная работа, натуральное дерево, можно к глазам подобрать, к волосам, комплекты есть.
– В другой раз, сейчас времени нет выбрать.
– Приходите, мы здесь до конца месяца.
Я пошла к базару, стараясь идти по теневой стороне улицы и думая, что скоро буду находить дорогу по запаху. Базар выплескивался на квартал вокруг, благоухал чебуреками, копченой рыбой, персиками. Горластое левантийское племя стояло за прилавками, сидело на корточках над грудами барахла на тротуаре – досуха выжимало последних в этом году курортников.
Уже откочевали на севера перелетные дамы, шествующие по улицам в мокрых купальниках и наброшенных сверху парео, с мужем и детьми в кильватере. Почему-то в этом наряде, допустимом только на пляже, щеголяли матроны, которым куда больше пошла бы паранджа. Но они в полном осознании своих прав – а че такого! один раз живем! плевать, все равно знакомых нет! – демонстрировали свежеподжаренные телеса всем окружающим.
Сейчас наступает время старух. Путевки не в сезон – подешевле, китайские джинсовые капри как форма. И отчаянное щегольство – цепочка на щиколотке. Купленная за гроши на развальчике, придирчиво выбранная из груды китчевого барахла, в которой за лето перекопались сотни рук, привлекающая внимание к подагрическим стопам со вздутыми венами. За какие лишения в ушедшей нищей молодости пытаются себе воздать одинокие бабульки, ходящие по двое-трое в базарной сутолоке?
Летом здесь не протолкнуться. Но лето прошло, и я куда быстрее могу попасть в заветный тупичок, где можно затариться дешевыми овощами.
У газетного киоска несут вахту цыганки. Вот одна из них перестала грызть семечки и поплыла навстречу, колыхая велюровыми оборками, а вслед ей вторая.
– Красавица, порча на тебе, ой, порча!
– Девочки, я местная.
Цыганки мгновенно потеряли ко мне всякий интерес, а Рая-бригадирша, оставшаяся у киоска, зло прищурилась. Получат ромалы от начальства, ну и ладно. У меня достаточно своих проблем. Кораблик лежит в сумке, но как сделать, чтобы мачты у него отвалились? Обрадоваться тому, что перестаешь быть собой, – какая изуверская логика… И вообще, когда я радовалась в последний раз? Как в детстве, по-настоящему? Не помню…
Я запихивала покупки в холодильник, когда Макс залаял и бросился в прихожую. Дверь открылась, и Катька, едва увидев меня, выпалила:
– Ма-а-ам, а я такой сон ночью видела! Про тебя!
– И что же тебе приснилось, скажи на милость?
– Будто мы с Дашкой стоим ночью на пляже, смотрим на море и ждем тебя. Ждем, а ты никак не приплывешь!
Дашка застыла с кроссовками в руке:
– Все ты врешь! Это мне приснилось!
– Я первая сказала! – ощетинилась Катька. – Ты еще держала Макса на поводке, а он сидел впереди и ворчал!
– Не надо ссориться, – только и смогла сказать я. – Такое бывает.
– Поняла? – Катька показала Дашке язык и ловко увернулась от ее подзатыльника.
– Дарья! Руки не распускать! Лучше скажите, дождались вы меня тогда или нет?
– Не помню, – огорчилась Катька.
– И я не помню.
– Ну и ладно. Я здесь, и это главное. Мойте руки, ужин через десять минут.
Будем надеяться, что дочери не услышали дрожи в моем голосе.
Что вообще произошло? Доплыла бы я, если бы не увидела их на берегу? Что связало нас троих, когда речь шла о моей жизни?
Нет ответа. А девчонки так и не узнают, что спасли меня в ту ночь.
Спала я все меньше и меньше – может быть, стала меньше нуждаться во сне. Снотворные не действовали. Но кому я могла об этом сказать? И, загнав всех спать, ложилась в постель и часами смотрела на тени от веток, лежащие на потолке вперемешку с трещинами в штукатурке, – пока не впадала в странное забытье, иногда переходящее в сон.
Сегодня и это не удалось. Полная луна заливала комнату светом, лезла в окно, властно тянула к себе. Повинуясь этому зову, я вышла на балкон, уселась на порожек и бездумно уставилась на луну.
– Кха, кха, кхаа-у-у! Кха-кха-а-у-у-у! Кха-кха-кха-йу-у-у! Кха-кха-у-у-у-у!
– Пошла вон!
Звонко разбилась брошенная бутылка, захлопнулось окно.
Я пришла в себя и с ужасом поняла, что сейчас лаяла и выла на луну – странным кашляющим лаем и воем. Вроде бы так делают лисы…
Лунный свет заливает все вокруг, стирает границы между сном и явью, возможным и невероятным, отключает сознание…
Я обнаружила, что стою на улице неподалеку от дома – совершенно голая. Что все тело пылает, словно внутри полыхает костер, разгораясь все жарче и жарче. Легкий ветерок с моря был так приятен, что я побежала ему навстречу – сначала трусцой, а потом все быстрее и быстрее.
Никогда я не испытывала ничего подобного. Ночь была полна звуков и запахов, каждый из них, словно кубик смальты, ложился на свое место в мозаике, невероятно полной и четкой картине мира – и я была ее частью. Шелест листьев на ветке тополя где-то высоко над головой. Запахи вянущей травы, морской соли, остывающего асфальта. Сонный голубь переступает на ветке с лапы на лапу и опять засыпает, уткнув голову в перья. Жестяной жесткий запах – это еж доедает лягушку в кустах. Резкая вонь – пятно вокруг разбитой бутылки с пивом. Шорох где-то далеко справа – это метнулась кошка, почуяв меня. Цикады орут, перекрикивая друг друга.
Я плыла в этой ночи, и она текла сквозь меня вместе с лунным светом.
«Видишь, – говорила мне ночь, – видишь? Все это может быть твоим. Хочешь?»
Боковым зрением я увидела что-то движущееся рядом, повернула голову и чуть не споткнулась от неожиданности. У меня опять появилась тень – и это не была тень человека. Параллельно мне бежала тень лисы: острая морда, настороженные ушки, пушистый хвост на отлете, параллельно земле. Так вот кто вышел на прогулку под луной! Надоело сидеть в моем теле? Решила показать, каково быть ею, – чтобы я не боролась? Или просто наслаждается лунной приморской ночью?
Босые ноги, мягко топая по асфальту, несли меня вперед, сердце работало как мощный мотор, бег ускорялся и ускорялся. Я не представляла, куда бегу и зачем. Каждый миг был таким наслаждением, что ни одна мысль не приходила в голову.
Я добежала до сквера и свернула в аллею: остатки разума подсказывали, что здесь никто не попадется навстречу. Разум ошибся. Неподалеку раздался лай, к нему присоединился еще один голос, и еще один, и еще… Через несколько секунд они слились в хор, и стало ясно, что собаки взяли мой след.
«Стае не попадайся» – так, кажется, сказал Гурген? Неужели я попалась?
Бег оставался быстрым и плавным, но радость исчезла. Я просто старалась убежать от висящей на хвосте стаи и чувствовала, что не удается. Страх нарастал, сдавливал глотку, сбивал дыхание, повисал ледяной тяжестью на плечах. Вдруг что-то неуловимо изменилось, тротуарные плитки стали огромными и замелькали прямо перед глазами. Какой-то непривычный груз сзади мешал бежать. Я чуть опустила голову – и увидела лапы, покрытые темно-рыжей шерстью. Это были мои лапы. А сзади оказался хвост – пушистый рыжий хвост с белым кончиком. Едва дыша от ужаса, я скосила глаза и увидела свою тень – человеческую. Тень голой растрепанной женщины бежала рядом, яростно работая локтями.
Неизвестно откуда я знала: это моя человеческая душа несется тенью рядом со мной. Неужели мы не убежим?
Они показались на другом конце аллеи, захлебываясь лаем. А я безнадежно сбавила темп, да и лисьи лапы куда короче человеческих ног.
Четверка разномастных уличных псов мчалась ко мне, а я стояла, вывалив язык и тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Бежать сил не было – подгибались лапы. И что-то еще происходило во мне, странное и непонятное: что-то клокотало в груди и горле, рвалось наружу.
Грязно-белый пес с коричневым пятном на морде вырвался вперед, стелясь над землей.
– А-а-а!
Я закричала, но крик прозвучал только в голове. Из моей пасти ударила струя огня, и в этой струе пес превратился в огненный клубок, с воем крутящийся на земле. Клубок огня рос, увеличивался с каждым ударом моего бешено стучащего сердца, и сквозь вой пробились те звуки, которые человек произносит первыми в жизни: «Ма-а-а-а!» Остальные псы кинулись наутек. А я застыла словно соляной столп, глядя на ревущее пламя. Только через несколько секунд я очнулась и бросилась прочь – куда угодно, прочь от живого костра, от запаха паленого мяса, от крика, который не умолкал, хотя делался тише и тише.
Пришла в себя я только в нашем дворе – и уже человеком. Страшно хотелось есть, ноги подгибались от утомления, в глотке першило. Оставалось попасть домой, но как? Дверь в подъезд не закрывается, но как открыть дверь квартиры? Кидать камушки в окно детской? И что подумают Катька с Дашкой, увидев меня нагишом в ночном дворе? Да и промазать могу.
Оставался один путь – через балкон. Слава богу, на первом этаже поставили очень удобную решетку: из шестиугольников, похожих на пчелиные соты. А хозяин нашей квартиры решетки не ставил и не собирается этого делать. Лезть – и немедленно, пока не успела испугаться…
Я зачем-то обтерла руки о бедра и полезла по решетке соседского балкона, стараясь не шуметь и не думать, что будет, если меня увидят. Скажу, что страдаю лунатизмом. Совру что-нибудь. Только бы не сорваться.
Когда я перелезла через парапет своего балкона, меня затрясло. Живот и руки расцарапаны, перемазаны ржавчиной, облеплены чешуйками отслоившейся краски. Я сидела на бетонном полу балкона и тихо скулила. Дрожь отпустила только под горячим душем. Завернувшись в полотенце, я прокралась на кухню, доела остаток тушеного мяса с картошкой и почувствовала, что голодна по-прежнему. Ничего готового больше не было, и я ополовинила кастрюлю с собачьей кашей, приготовленной Максу на неделю вперед. Заглатывая овсянку с редкими кусочками мясной обрези, старалась не думать, что такое ем и как эти обрезки выглядели в магазине Вартана. Мне было все равно, чем набивать черную дыру, неожиданно открывшуюся в желудке.