Елена Антипова – Пыжма (страница 3)

Из соседнего вагона ввалился бородач с газетами и китайскими чудесами. Глубинный мужик. Его мыльные пузыри не лопаются, его мохнатый червяк с приклеенными глазами сам вылезает из кармана и пляшет на коробке эротических игральных карт. У него пиво холодное, мороженое «Фабрика грез» и сканворд-гигант. Пассажир напротив захотел пломбир. Бородач нагнулся к своему ларю, уперся ягодицей в мое колено. Неприятно, штаны торгаша перемазаны, хоть бы землей. Есть ли у меня настолько безобразные штаны? Не штаны даже, портки. Как будто теперь уже нет, но вроде были когда-то. Мужик выпрямился и дальше загудел: «Свежие газеты! Холодное пиво!» Я потер ладонью колено: пахнет псиной, подъездами и темными углами на верандах детских садов. Стало грустно и жаль.

Нет такой станции – Пыжма. По крайней мере, на этой ветке железной дороги. Деревня от рельсов в полукилометре, даже запах креозота слышится, но стоит она ровно между двух станций. Сам выбирай, как пойдешь: навстречу поездам или спиной. Бабушка всегда сходила заранее: «Чтобы не вертаться». Отец проезжал до следующей станции: «Там магазин, в магазине пиво». Я решил не вертаться.

Вышел в тамбур, соскочить сразу, как остановится поезд. Стоял, по-бунтарски прислонившись к двери, смотрел на мелькавший лес, зеленый одним цветом. Тамбурная дверь хлопнула. Женщина с тележкой. Как-то не шел этот аксессуар к ее спортивной куртке и кроссовкам. Шапка с помпоном. «На Сияние? – спрашивает, а я моргаю, как идиот. – Или вы с лесопилки?» Я вспомнил. Сияние – деревня в одну улицу по ту сторону от железки. Замотал головой, назвал Пыжму. Она вздохнула: «А я на Сияние». Странно это: нестарая баба, крепкая, лет сорок пять от силы. Чего ей в Сиянии этом? Хотел спросить и решился уже, но двери открылись, я помог выйти, стащить тележку, тяжелее ее самой. А потом смотрел, как уходит поезд, как подтягиваются вслед за кроссовками, перепрыгивают рельсы резиновые колесики. После Ольги у меня никого не было. Ни в каком виде. Не считая кассирши в «Магните», пугающе улыбчивой со мной и привычно грубой с другими. Уже год и два, нет, три месяца – никого. До этого дня я и не думал, как это, наверное, много.

В детстве я проделывал часть пути до Пыжмы, перескакивая со шпалы на шпалу. Так было нескучно. Вроде прыгаешь каждый раз на середку, стараешься не дальше и не ближе. А все равно в какой-то момент оказываешься на самом краю. И не хватает шага, или, наоборот, слишком много его. Приходится заново, пока не надоест это «заново». А как надоест, плетешься до самого конца, без веселья, по-взрослому.

Тропу вдоль рельсов я помнил широкой и незарастающей. Теперь я едва ее чувствовал. Осень, а все равно торчит осока, тысячелистник, пониже – тоскливый лопух. Шиповник, необобранный, подступил почти к самой насыпи. Я вернулся на пути, попробовал идти по шпалам. Как ни старался, одного шага много для двух и мало для трех. Пахло хвойной стружкой. Попутчица спрашивала о лесопилке, а я и забыл, что она тут есть. Игорь даже пробовал там работать. Попробовал, а потом что-то сломал или вынес. Не стали заявлять, просто уволили «по-человечески», а он две недели копил козий горох в тачке, привез им и поверх свежего опила вывалил.

Путь оказался непривычно коротким, справа появилась еще менее ясная тропа. Я помнил, что идет она вдоль пожарных прудов, мимо бань до заднего забора нужного мне дома. И все здесь осталось точно так, как я помнил.

Глава 4

Точно так, как я помнил. Только пожарные пруды заросли по краям рогозом, покрылись в серединке ряской. Только усады, что были еще в мой последний приезд засеяны картошкой, стояли теперь под кустиками табака. Только в заборе из рабицы прибавилось дыр. А из трех бань по-черному – нашей и двух соседских – уцелела только наша, то есть бабушкина. На ее двери с высоким порогом висел амбарный замок, основательный, но на слабых петлях, привинченных кривыми саморезами.

«Банник-батюшка! Пусти нас помытися! – И уже мне: – Ну, повторяй!» И я повторял, крестился, стягивал с шеи гайтан, забегал в черный предбанник, а оттуда дальше, в низкое, непроглядное банное чрево. «Не замажься!» Знал, что не дотягиваюсь еще до потолка ростом, но пригибался, шарахался от стен, как от печных углей. Все равно дома под полотенцем то на шее сажа, то на ляжках. Жирная, без мыла не стереть.

Давно, видимо, не косили траву. Скотина была – дрались за каждый лужок. Справа от усада много «собачек». Желтый цветок. Срываешь, сжимаешь ему бока, он лает. Козам его нельзя, лучше косить за банями, там одна осока, «петушки» да «курочки». Но за банями косил какой-то дед. Бабушка резала серпом траву вперемешку с «собачками», я проходил за ней, собирал желтые цветы в букеты для компостной ямы. А теперь согнулся намокший дождями бурьян, ломаются стебли. Я шел по меже, поднимался на цыпочки, и чем ближе подходил к повисшей на мотках проволоки калитке, тем чаще дышал.

Никому.

Я никому не сказал, что приехал сюда, что поехал куда-то. Проверил мобильный: связи нет, «только экстренные вызовы». А кого вызывать? Даже если у железки он мне нарисует три палочки. Мать? Она за сердце схватится, сунет кошку в корзинку и приедет следом. Я очень не хотел бы видеть ее сейчас. Со всеми ее вязаными шалями, застиранными платками для вечного насморка и слез, с термосом: «Попей горяченького». Наш с Ольгой разрыв мать переживала, как свой собственный. Пережила ли? Писала, звонила Ольге, совала ей письма в почтовый ящик. Та приезжала ко мне для одного только, чтобы письма эти, нераспечатанные, воткнуть между дверью и косяком. Я сначала читал. Там то: «Вернись, одумайся, он же без тебя сгинет». То: «Шлюха ты подзаборная, скатертью дорожка».

Еще мать заладила таскать мне куриный суп в литровой банке, скользкой внутри и снаружи. Я ел, проглатывал, остатки выливал в унитаз, когда она уходила. Наелся. Топнул ногой, хлопнул дверью, сказал, чтобы больше ничего не носила. Потом устыдился, по телефону просил прощения, обещал, что буду каждую субботу ходить к ней обедать. И ходил. Как в детстве моем, выносила она с общажной кухни кастрюли и сковороды, деньги взамен не принимала, норовила всучить остатки блюд с собой.

Позвоню я ей сейчас, скажу: «Мама, я в Пыжме». Она спросит: «Где-где?» – а потом еще спросит, какого хрена я в Пыжме. А я и сам не знаю, какого. Понимаю я это только теперь, возле калитки ничейного дома в деревне, где у меня никого нет. Балда. Ни ключей, ни мозгов. Калитка сколочена из старых досок с дырами от предыдущих гвоздей. Там, с обратной стороны, ее держит щеколда, крепко. Я дергаю и толкаю, сгоняю ворону со старой сливы. Птица орет.

Помню, мы шли на станцию. Кур бабушка не держала, нужны были яйца на блины, в деревне их не продавали, приходилось ездить на Ветлужскую. Мне было шесть или семь, а в лугах и в лесу заканчивался май или начинался июнь. Как раз там, на тропе возле бани, сидела ворона. Она принялась орать до того еще, как мы с ней поравнялись. В городе много ворон, я к ним привык. Но эта была странная. Сорвалась вверх, а потом вниз, на нас. Бабушка махала выходным пакетом. В нем – кошелек и на всякий случай еще один пакет, попроще. Ворона то подскакивала, уворачиваясь, то пикировала на бабушкину голову, плечи, сорвала косынку, цепляла когтями волосы и кричала, кричала. Я замер, закрыл ладонями глаза. «Пойдем скорее! Стал столбом!» Бабушка звала, я слышал, но не мог идти.

По ту сторону забора я не слышал, но чувствовал движение. Не воронье, людское. Где-то возле самого дома. Сейчас, кроме калитки, его от меня отделяло еще шесть соток огорода. Наверное, если подойти к дому с улицы, будет проще понять, что делать дальше. Раньше на улицу вела параллельная рельсам дорога, выстланная опилками. Чтобы выйти на нее, придется вернуться на ту сторону Пыжмы Малой.

Пыжма – это река. Малая Пыжма – тоже река, но и правда малая. Ни воды набрать, ни постирать – канава. Но мост через нее есть. На этом мосточке – без перил, просто настил из досок – я и вспомнил про полицейского. Того, что звонил утром. Он ведь должен быть где-то рядом. Нужно вернуться, пока хотя бы до железной дороги.

Поезд на Ветлужскую пролетел передо мной, я взобрался на насыпь. Телефон показал «Е», я выбрал во входящих номер участкового, нажал вызов, долго слушал гудки, сбросил. Проскользил вниз, вышел на обходную тропу к главной и единственной улице Пыжмы-деревни. Здесь я прежде ходил нечасто и теперь двигался не по памяти, а по внутреннему компасу. Представлял, где должна быть деревенская просека, где гнилой колодец-журавль, где дорога к лесному озеру через бывшее поле. Шел и видел перед собой бурьян, сбежавший от хозяев и одичавший малинник, а слева, со стороны леса – пережившие первые заморозки грибы на корке палой хвои. Впереди наметился поворот, за ним просвет. Когда я достиг этого просвета, стало совсем тихо.

По своему детству я запомнил деревенскую улицу совсем другой. Снующие курицы, собачий лай из-за заборов, кошки на сливных трубах, привязанные к кольям козы с мокрыми от лежания на прелой траве животами. Иногда это радио или кричащий в форточку телевизор полуглухой соседки. Это брань домочадцев, звон стекла баночного и бутылочного. Пыжма была такой, и, кажется, не так давно. Поэтому оторопел от охватившей меня тишины. И еще потому, что при всем отсутствии видимой жизни я чувствовал рядом чужое присутствие и чужой взгляд. Будто деревня не умирала, а только притаилась и глядит.