Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Под знаком волка (страница 60)
— Король Филипп умер. — Карлица, тяжело дыша после такого бега, берет под руку ее некогда обожаемую Герцогиню, пытаясь направить ее к выходу. — У нас другой король. Карл. И вдовствующая Королева-Регентша Марианна.
— Что ты выдумываешь! — Герцогиня выдергивает руку, упрямо разворачиваясь к главному приемному покою. — Господь милостив! Его Высочество инфант Бальтазар Карлос наследует трон! И женится на дочери моей августейшей подруги Марианне Австрийской. Его Величество с радостью благословил этот союз.
Уже с двух сторон, взяв за две руки, Карлица и Герцог разворачивают Герцогиню. Мальчик-секретарь распахивает перед ними двери в большой холл, дабы ничего не мешало вывести неподатливую даму обратно в ее покои.
— Тише-тише… Бога ради, тише… — Герцог не знает, как супругу унять.
После третьей анфилады, когда до своих покоев остается всего несколько поворотов, старая женщина, вырываясь из рук своего супруга и Карлицы, кидается рассказывать о «хорошем настроении Его Величества» всем и каждому, кто только попадается им навстречу, но бог милостив, сегодня здесь снуют только слуги.
— Его Высочество принц Бальтазар сегодня на выездке был особенно прекрасен! Как держится на лошади! Какая стать! Скоро пошлют за невестой в Вену, за дочерью моей августейшей подруги! И будет свадьба!
Сознание Герцогини вернулось в старое время. И там застряло. Герцог и Карлица, унаследовавшая от своей патронессы положение Первой Дамы, силятся при дворе это скрывать.
Формально Первая Дама всё еще Герцогиня. Как стала ею с момента королевской свадьбы пятнадцатилетней Марианны с королем Филиппом IV, так все тридцать лет и числится. Но все ее обязанности и всю власть «ее мартышке» давно пришлось забрать в свои руки.
Странности у Герцогини стали проявляться много лет назад. В ранние годы Карлица не знала, что бывает иначе. Списывала все на тяжелый характер своей обожаемой Герцогини. Величие ей глаза застит. Ничего вокруг не видит. Даже когда молчит, своим высокомерием в землю по пояс вгоняет.
Двор все странности списывал на виртуозное умение Герцогини плести интриги. Ссорить. Мирить. Сводить. Разводить. Создавать и рушить коалиции. Хитросплетать заговоры. И быть всегда и для всех выше любых объяснений. А тогда и странности не странности, а часть интриг.
Герцог — в молодости высокий, статный и не лишенный привлекательности мужчина, особенно на фоне Габсбургов с их баклажанными лицами и тяжелыми, выдвинутыми вперед челюстями — и теперь в старости смотрится достойно.
Подкрученные усы. Роскошный плащ. И седина под его дорогой шляпой с чуть старомодными, но все же диковинными павлиньими перьями смотрится чистым серебром.
Герцогиня стала похожа на мешок с лошадиным дерьмом в конце базарного дня на дальнем рынке. На месте некогда надменной красавицы в какой-то не отмеченный в календаре день возникла беззубая старуха с жесткими черными и седыми волосками на подбородке и над верхней губой, и седина ее походит на подернутую снегом грязь или пепел.
Но Герцог, как и много лет назад, трясется над ней и пылинки с нее сдувает.
—
— Я когда младшего Герцога родила, мой муж упал в обморок.
Герцогиню с большим трудом доводят до личных герцогских покоев и, выдохнув, закрывают за собою дверь.
Отвернувшись в сторону от старой дамы, Карлица крестится и вполголоса обсуждает случившееся с Герцогом:
— Никто, хвала господу, в королевских покоях кроме Пабло ее не видел!
Но от Герцогини не укрыться.
— Что вы там шепчетесь?! Ты без меня не говори! Ты при мне говори! Чтобы все слышали! А то наговорите на меня такого, как только язык поворачивается обо мне такое говорить…
Камеристка уже несет капли и притирки, да только они Герцогине давно не помогают —
В детстве Карлица верила, что «какая-то сволочь» что-то страшное наговорила на ее обожаемую Герцогиню. И даже испытывала злорадство, когда слышала, что кого-то из «сволочей», недругов Герцогини, отправили в те самые подвалы.
Рыдала в ее детстве Герцогиня и от несправедливых обид Герцога. И она, мартышка, страшно его боялась, считая чудовищем, способным обидеть жену. Пока однажды, к собственному ужасу, не поняла — ее обожаемую Герцогиню никто не обижал. Кроме собственного разума.
Поняла, когда все гадости, которые всю жизнь Герцогиня твердила про мужа, про камеристок, про каких-то сволочей, та вдруг стала твердить, указывая старым веером прямо на нее, Карлицу. Путая то ли с мужем, то ли с несуществующей дочерью. Или сыном.
— Без меня не говори! Всё при мне! Чтобы я знала, что ты врешь! Про мать такое сказать! Я хотела бы, чтобы слушал отец!
Кто отец? Кто мать? Кто младший герцог?
— Говорить только при Герцоге требую, чтобы он сам услышал! А то он думает — ты золотце! А вот оно как! Такое сказать!
Только что Герцог был во всех грехах смертных виноват, как все перевернулось, и уже Герцогиня слово в слово выдает те же самые обвинения против нее — «своей мартышки». В какой-то миг супруг и Карлица в сознании Герцогини поменялись местами.
— Бог, он всё видит! Он тебя покарает. Только при мне говори с ним! Это же надо до такого додуматься! Мать до такого довести.
В первый раз, когда она все поняла, Карлице стало страшно. Бездна безумия стояла перед ней седая, ревущая, насылающая проклятия. После таких слов Герцогини Карлица от обиды и несправедливости плакала с сухими глазами. Слез не было, но спазмы душили, и всё ее тщедушное тельце сотрясалось от рыданий.
Обида на несправедливые укоры Герцогини. Обида на весь белый свет, в котором существует безумие. Обида на господа, который допустил, чтобы это случилось именно с ее обожаемой Герцогиней. С Первой Дамой. С той, которая подарила ей эту жизнь при дворе. Жизнь, за которую Карлица держалась зубами.
Молоденькие камеристки выдерживали приступы безумия своей хозяйки безропотно. И отстраненно. Они не помнили ее другой. Родились на свет уже после того, как пик величия Герцогини был пройден. Старуха и старуха, даром что безумная. Жизнь при герцогах сытная, во дворце удобно, Герцог и деньгами не обидит, на приданое собрать можно — чего же жаловаться на какое-то там безумие хозяйки, можно и потерпеть.
Но у Карлицы принимать всё спокойно и бесчувственно не получается.
Ее обожаемая Герцогиня, Первая Дама двора, всегда умевшая этот двор подчинить своим желаниям, стала безумной. Как та Безумная Хуана, историю которой Карлица в детстве слышала, забравшись под диван в спальне юной инфанты Марии Терезии.
Мария Терезия давно уже жена французского короля Людовика XIV. Своего двоюродного брата. Ее отец, бывший король Филипп IV и мать ее мужа Анна Австрийская, — родные брат и сестра. Как сестра им и покойная мать нынешней Королевы-Регентши старшая Мария Анна. Но прародительница у них всех была общая — та самая Хуана Безумная, которая никак не могла предать тело мужа земле и то и дело выкапывала гроб из могилы, дабы посмотреть на любимого.
Безумие своей обожаемой Герцогини Карлица принять не может. Но быстро понимает, что спорить с Герцогиней бесполезно. Бесполезно доказывать, что король теперь уже не Филипп, которого та помнит, что Марианна давно не девочка, не невеста инфанта Балтасара Карлоса, а Королева-Регентша и при дворе она теперь главная. Спорить — только огонь безумия Герцогини раздувать. Лучше соглашаться. И незаметно переводить разговор в другое, безопасное русло. Как сегодня.
— И как же появился на свет младший герцог? — спрашивает Карлица, дабы увести разговор в сторону с опасной темы.
Небылицу эту про странное якобы рождение «младшего Герцога» она слышала несчетное число раз. Спутанное сознание Герцогини цепляется за какую-то, запутавшуюся в ее сознании, историю и на ней зависает. Едва закончив рассказ на эту тему, Герцогиня немедленно начинает его снова и снова. Будто впервые. И истово обижается, если кто-то пытается ей сказать, что только что всё это уже слышал.
— Что вы придумываете? Это же надо такое придумать! И стыда так врать у вас нет! Никогда этого не рассказывала прежде. Всё в себе хранила! Никогда!
И через минуту-другую опять:
— Младший Герцог из меня просто вывалился. Во время большого стояния в честь годовщины вступления Его Величества на престол. Его Величество только вышел в зал, как шлёп! Младший Герцог выпал из меня и запутался в юбках…
Никакой «младший Герцог» из Герцогини на пол во время «великого стояния» не вываливался. Нет у герцогской четы наследников. Бог не дал. Может, поэтому и привязалась Герцогиня к «своей мартышке», вечному ребенку, дышащему ей в пупок, и держала ее при себе. Или последнее время уже «ее мартышка» держала старую герцогскую чету при себе. И подкупала, пугала, карала, утаивала, лишь бы страшная тайна ее некогда обожаемой Герцогини не стала достоянием всего двора.
Иной день в голове Герцогини что-то поворачивалось, становилось на место, и она, шествуя под руку с Герцогом по анфиладам дворца, растерянно оборачивалась по сторонам, не узнавая лиц новых и не находя многих из тех, кто был вокруг нее все эти годы.
— Где все?