Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 67)
Дает интервью местной прессе. В гуле посетителей слышны отдельные его фразы:
– По такой выставке нельзя судить о том, что делается в России! Главная наша сила не в картинах, даже очень хороших, может быть, а в той новой организации искусства, главным образом школы, промышленности, профдвижения, которая дает нашему искусству новое, не известное Европе движение.
Пылок. Резок.
– Пытающаяся отстраниться от нас политически Европа не в силах сдерживать интереса к России, старается дать выход этому интересу, открывая отдушины искусства…
Ирочке Маяковский не интересен. Маше тоже. Тянут ее смотреть картины. Но с ее животом поспевать за девочками пяти и десяти лет ей не под силу. Догоняет дочек как может. Муж с матерью отстают.
Останавливаются возле плакатов. Агитационных. Таких, как рисовал в Алупке Савва. И за которые офицер Деникинской армии Николай Константиниди расстрелял его.
Теперь те, кто выехал из Крыма вместе с матерью и с мужем и позже при Деникине и с врангелевской эвакуацией, теперь они, расстреливавшие и сочувствовавшие, обсуждают искусство. А труп Саввы давно изъеден рыбами.
Девочки тянут ее дальше, а она не может двинуться с места. Долго стоит перед плакатами, видение не отпускает. В какой-то из авангардистских работ ей чудится Саввина манера – проступающие из ниоткуда фигуры и линии. Алые губы, превращающиеся в кровавое солнце на закате. Театр теней. Тающих в этой чужой, непонятной для всех жизни.
И шальная надежда – а вдруг!
Вдруг на этом рисунке его подпись! Как он манерно всегда подписывался
– Ан. Волков, – читает подпись под рисунком Маша. – Париж. 1922 год.
Чудес не бывает. Но Анна стоит, всматривается в эти линии, столь похожие на Саввины с тех его рисунков, которые она спрятала в жестяной коробке от детской железной дороги на крымском обрыве рядом с могилой Антипа Второго.
Девочки тянут дальше за обе руки.
– Найдем папочку! – Маша за эти годы так привыкла к мужу, без отца и нескольких минут прожить не может. Это понятно, но грустно для Анны.
– Еще картины посмотрим, потом станем папу с Олей искать! – зовет вперед Иришка. Авангардистские работы неожиданно увлекают младшую дочку.
– Только не нужно тянуть меня в разные стороны, пожалуйста, – подает голос Анна, с трудом заставляя себя отойти от картин, так похожих на Саввины. – Мне теперь упасть никак нельзя. – Большой живот мешает поспевать за дочерями.
– Мы тебя подождем.
Останавливается Маша. Повернув голову назад, видит отца.
– Папочка! Мы здесь! Идемте скорее к папочке!
Осторожно, чтобы в толпе посетителей не задели живот – в декабре уже рожать – Анна поворачивается в сторону мужа и…
В этот самое мгновение раздается ликующий голос Иришки. На всю галерею:
– Кирилл!!!
Анна останавливается.
Только сердце в груди не заметило этой остановки и бежит дальше – бух-бух-бух! – и стук его, кажется, теперь раздается на всю галерею Ван Димена.
– Кирииииллллл!
Оборачивается.
Кирилл.
И рядом, прижавшись к нему, Олюшка. Убежав слушать Маяковского, она нашла Кирилла раньше них.
Высокий. Такой же высокий, как рядом стоящий с ним Маяковский. Худой. Красивый. Не в кожанке – в элегантном, чуть старомодном костюме, который висел в шкафу Леонида Кирилловича. С успевшими за эти месяцы отрасти волосами.
Кирилл…
– Папочка! – Маша за одну руку тянет Анну к отцу.
– Кирилл! – Иришка за другую тянет ее к Кириллу.
«
– Папочка!!!
– Кириииилллл!!!
«Твой сын за бездной…»
И она, Анна, посреди этой бездны.
С сыном в животе. И дочками, тянущими ее в разные стороны.