Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 61)
Как, рискуя, за ними возвращается шофер Никодим.
Как она киркой долбила камни на утесе, руками выгребая все, что удалось выдолбить в скале.
Как они с девочками хоронили Антипку, оплакивая вместе с ним мальчика Савву, не уплывшего в Европу, оставшегося с ними, прыгнувшего в воду, не умея плавать…
Анна готова рассказать Кириллу всю свою жизнь – день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Готова, но…
Рассказ про волка, оставившего следы клыков на руке контрреволюционера, организовавшего белогвардейский заговор, закончен. И больше Анна не может выговорить ни слова.
Она не знает, хочет ли знать про ее жизнь Кирилл. Или просто спит с ней – женщина в соседней комнате – далеко ходить не надо.
Отпевают Блока.
Панихида на Пряжке проходит тихо. Блок лежит в гробу сухой и окостенелый, как Дон Кихот.
Все те же лица, что в ДИСКе. Нина Берберова, за которой теперь ухаживает Ходасевич, в драповом пальто – в день смерти стояла жара, а в день похорон холод, будто земля остыла и обледенела. Вдову Любовь Дмитриевну под руку ведет Андрей Белый. Он же говорит надробную речь.
Всё вокруг пахнет флоксом. Удушающий сильный запах некогда любимых ею цветов.
Ольга Форш рядом с Ахматовой, которая стоит в отдалении и ее почему-то здесь все называют «третьей вдовой», и Анна никак не может понять, кто вторая, если это похороны Блока… Если Николай Степанович еще жив.
Ночью осторожно пробует узнать у Кирилла про Гумилёва.
Константиниди арестован. Его роль в организации заговора должны доказать. Николая Степановича должны отпустить. В ДИСКе появилась надежда. Говорят, Гумилёву удалось передать со Шпалерной записку своей жене Ане Энгельгардт, так и живущей в елисеевской бане: «Не беспокойся обо мне. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы».
Играет в шахматы! Среди студистов «Звучащей раковины» праздник – играет в шахматы! Гумилёва отпустят! Не могут же Гумилёва не отпустить!
– Не могут же не отпустить Гумилёва? – спрашивает она ночью у Кирилла.
Кирилл молчит. И будто становится старее. И суше. И жестче. Становится совсем не ее Кириллом.
– Ты никогда не будешь говорить со мной о работе! Поняла? Никогда!
Анна кивает. Дожидается, когда Кирилл заснет, и уходит в их с девочками комнату, ложится в одну кровать с Олюшкой.
– Мама! Ты пришла? – в полусне удивляется дочка, поворачивается на другой бок и снова засыпает.
Анна лежит, смотрит в потолок, еще не ставший черным в этой августовской ночи, и чувствует, что слезы текут из глаз и стекают к вискам.
Кирилл есть. И Кирилла нет.
Любит ли он Анну?
Спас от пьяного матроса, хотя Антипка уже справился сам, перегрыз насильнику горло.
Спас ее, тифозную, и девочек на ростовском вокзале.
Спас от бездомности, поселив их с девочками в своей квартире.
Спас ее и студистов-поэтов из ЧК.
И от Николая Константиниди спас. Или это не Кирилл, а подвернувшийся Николаю под ноги поросенок Пафнутий, горячий вонючий суп из воблы из кастюльки старушки Врубель и выхвативший кортик Вова Познер спасли ее?
Имеет ли она право на всё, что с ней происходит? Она, венчанная жена потерянного мужа. Она, мать потерянной средней дочки? Имеет ли она право на эту неистовую любовь?
И что будет с Гумилёвым?
Первый день осени. У Олюшки в трудовой школе занятия начались. И желтые сухие листы уже летят под ноги, как тогда, в сентябре семнадцатого, когда она шла в Коломну к прорицательнице, у которой были желтая птица и черная накидка, которую та сменила на красную революционную косынку.
Сухие листы. Осень. Иероглифы, которым учил ее отец. Рис на корню – осень. Осень на сердце – тоска.
Проходит мост. На Невском мальчишка-разносчик со свежим номером «Петроградской правды» бойко выкрикивает: «Список расстрелянных по делу Петроградской боевой организации!»
Анна замирает.
– Шестьдесят одна фамилия! – продолжает зазывать разносчик. – Брать будете?!
Она машинально достает монеты, кладет их в грязную ладошку мальчика, берет газету. Шестьдесят одна фамилия. По алфавиту. Скользящий сверху вниз палец Анны замирает на букве «Г» – Гумилёв.
Разоблаченный ею реальный организатор заговора Николай Константиниди великого поэта не спас.
Кирилл ночью уже всё знал? Знал и ничего ей не сказал?
«Бросивший вечность на кон той страсти…»
Утро. Еще спят девочки и Леонид Кириллович, а Кирилла уже и след простыл, Анна идет в конец Кадетской линии, переходит в незаметный постороннему взгляду Тучков переулок, где за домом, где когда-то жил Гумилёв вместе с Ахматовой, церковь Святой Екатерины с ее вечным ангелом над куполом.
Храм утром рабочего дня пуст. Анна долго стоит перед иконами, пока, выдохнув, не подходит к настоятелю храма.
– Святой отец, я… не знаю, как жить.
И дальше – исповедь это или раскаяние, или мольба о прощении? Рассказывает, что накопилось за эти страшные годы, всё, что мучает ее даже в счастливые летние ночи…
Что она венчанная жена, но давно не знает, где муж, и, самый большой грех, в последние месяцы не хочет этого знать…
Что она мать трех девочек, одна из которых она не знает где. Она истово хочет найти дочку. И так же истово боится найти.
Что из-за нее убиты…
И пьяный матрос, кто знает, каким он был трезвым, вдруг его тоже война довела, а где-то там далеко он был хорошим отцом и мужем, а оставшиеся без него жена и дети без мужика могли не выжить…
И Савва, прыгнувший к ним с корабля, который мог увезти его в спокойную жизнь…
И есаул Моргунов Елистрат…
И волк Антипка…
И старая лошадь Маркиза, которую она отдала в разоренное красными-белыми-зелеными Верхнее село, где кобыла от голода умерла…
И корова Лушка, которую казачий есаул разрубил пополам…
Столько невинных жизней людей и божьих тварей! Может, оттого она так испугалась, увидев в академическом дворике маленького жеребенка-пони, неподвижно лежащего на земле. Еще одну смерть ей, казалось, не перенести. Но жеребенок Нордик зашевелился, и встал на ножки, и дошел до своей мамы, уткнулся в вымя. А недавно даже легенькую от постоянного недоедания Ирочку на своей спинке катал.
Рассказывает, что она «курва», как назвал ее влюбленный в нее убийца. И как называл гулящую жену своего станичника казачий есаул Елистрат Моргунов…
Что она не знает больше, чего хотеть…
И как жить…
– Любить! – вдруг отвечает ей настоятель храма.
Анна смотрит на святого отца и не может поверить, что служитель церкви говорит такое.
Любить.
Ей не запрещено любить?!
Еще Анна хочет спросить, может ли она чужие грехи отмаливать?
Застреленный Кириллом на дороге из Севастополя инженер Шостак и его пенсне, разбивающееся о дорожные камни, перед глазами стоит.
Хочет спросить, но не может. Сколько еще их, убитых Кириллом, кроме инженера Шостака, она не знает?
Уходит из храма. Но, присев на скамейку в Румянцевском сквере, думает только об одном: можно ли отмолить своего Кирилла за всё, что он сам отмаливать не намерен? Что сам он за грехи не считает? Напротив, иными из своих грехов гордится: «на войне как на войне». Почти как бывшая княгиня Любинская.
Кроме невинно убиенных Кириллом, сколько им брошенных? Тогда, осенью семнадцатого, он держал рыжую комиссаршу за грудь. И кто сказал, что Рыжая у него была одна? У них же, большевиков, это теперь называется «половым вопросом» и «стаканом воды» – вступить в половую связь теперь и не любовь вовсе, а физиологический акт. Как от жажды выпить стакан воды. Брошюру новой фурии революции Александры Коллонтай в библиотеку ДИСКа принесли, и Анна, на свою беду, прочитала…