Елена Афанасьева – Театр тающих теней. Конец эпохи (страница 42)
– Что такого страшного, хозяйка, увидала?
Хозяйкой ее назвал. Не к добру? Не забывает, что она «из бывших»? Или из уважения, что мать его когда-то пятнадцатилетним юнцом из дальнего села на работу взяла. Выбирать не приходится. Кроме бывшего истопника, ныне ответственного советского сотрудника Федота, помочь больше некому.
– Остановите! Остановите Сулима! Прошу вас! – Анна показывает в окно. – Скажите, чтобы в дом не заходил. На улице чтобы ждал!
Федот смотрит на нее, не понимая, что происходит и зачем это Анне. Сейчас как распахнет дверь, увидит большого начальника Елизарова в коридоре и на водку с картошкой пригласит. Федот смотрит на нее. Долго. Бесконечно долго смотрит на Анну. Время потеряло счет. Смотрит.
Потом накидывает телогрейку и выходит.
Анна задувает лампу. Спрятавшись за занавеской, выглядывает из окна.
Сулим привязал уже лошадь. Идет к порогу, сейчас войдет в дом прислуги. Что ж Федот так медлит-то?! Решил пойти сразу к бритоголовому и сдать ее? Тогда можно было телогрейку и не надевать.
Сулим поднимается на крыльцо… Открывает входную дверь… Заходит… Дверь за ним закрывается…
Это конец! Федот ее сдал! А если и не сдал, то невольно сдаст сейчас Сулим. Что там сейчас в комнате няньки? Или в их с девочками комнате? Что говорит бритоголовый? Что про нее спрашивает? На Олюшку можно положиться, но промолчит ли Иринка или по-детски наивно выдаст все ее тайны? Всё последнее время Анна учит Иринку ничего никому не рассказывать, если мама не разрешит. Придумала им с Олей игру – кто дольше промолчит. Оля правила поняла. Но успела ли теперь сказать Иришке, что игра началась и нужно молчать? И даже если дочки теперь молчат, но сейчас в их комнату войдет Сулим и с порога скажет, что приехал отвезти Анну, а это конец.
Сердце стучит, как испортившийся метроном.
Раз… Два… Три…
Дверь внизу скрипит и…
Пять… Восемь… Десять…
Дверь открывается… Сулим вместе с Федотом спускаются с порога. Подходят к повозке.
Двенадцать… Четырнадцать…
Услышать бы, что там за шкафом. И еще на одну комнату дальше. Но стены в имении строили на совесть, не слышно ничего.
Двадцать восемь…
Из двери показывается бритая голова и куртка бычьей кожи. Комиссар Елизаров и зимой, и летом в одной куртке? Когда она застрелила матроса, был май, тепло. Сейчас март и почти зимний ветер. Холодно в бычьей коже.
Сорок один…
Бритоголовый комиссар делает шаг к авто. Останавливается. Поворачивается.
Сорок восемь… Сорок девять…
Подходит к мужикам у повозки. Спрашивает о чем-то.
Пятьдесят…
Федот сует руку в карман.
Пятьдесят три…. Пятьдесят четыре…
Достает две папиросы. Протягивает одну комиссару. Сам закуривает.
Пятьдесят восемь… Шестьдесят один.
Комиссар прикуривает от папироски Федота. Сейчас все расспросит. Кто из хозяек жил в этом имении весной 1919-го? Где она сейчас…
Шестьдесят восемь…
Расспросит и…
Шестьдесят девять…
Сколько секунд или минут нужно, чтобы папиросу докурить?
Восемьдесят пять…
Девяносто три…
Бритоголовый комиссар смеется. Гасит окурок о подошву ботинка, окурок на землю не бросает, ищет глазами урну у порога, делает шаг к ней.
Сто четыре…
Поднимает взгляд к окну.
Сто пять… Сто шесть…
Даже за занавеской Анна чувствует этот взгляд, отшатывается вглубь комнаты.
Сто восемь… Сто девять…
Сто двадцать девять…
Дверь в комнату со скрипом открывается.
– Что впотьмах-то сидите, барышня!
Федот нащупывает спички в кармане. Подходит к лампе. Чиркает спичкой. Зажигает лампу. Свет расползается по комнате. Анна стоит, не в силах открыть глаза и увидеть, с кем вернулся бывший истопник, ныне ответственный совслужащий.
– Что застыли? Сулим говорит, ехать пора. Куда вам в ночь ехать – кобыла дорогу не найдет!
Анна делает шаг к окну. Авто по-прежнему на месте.
– А этот… С которым курили вы… Бритый…
– Елизаров? Комиссар из Петрограда? Так обратно в главный дом пошел. Работы, говорит, много, а все сотрудники голодные по домам разбежались. Возвращаться мне велел и всех сотрудников собрать. – Теперь уже Федот внимательно смотрит на Анну. – От комиссара бежишь, что ль? Рыльце в пушку? – Резко переходит с бывшей хозяйкой на «ты».
Анна делает шаг к столу. Берет со стола налитую бывшим истопником стопку. И быстро выпивает.
– Хм-м, барышня! Могёшь! – Протягивает уже остывший кусок картошки на вилке. – На закусь!
Анна машет головой. Ком в горле застрял – не сглотнуть. Из кармана телогрейки Федот достает сухую баранку.
– Не боись! Не выдам!
Баранку Анна берет, но кладет в карман. Еще раз пробует проглотить застрявший в горле ком. Водка обожгла все внутри, но сглотнуть не помогла.
– Не выдам! Коли заплатишь! – Шмыгает соплей. – Золотишко барское, поди, осталось. А я тут без карточек и продпайков сижу. Жрать хочца!
По водке и картошке видно, как Федот сидит без продпайков.
Последний камень материного ожерелья спрятан в лифе на груди. Последний. На который они должны выжить, убегая. Отдать – не на что будет бежать и кормить девочек. Не отдать – убежать шанса нет. Федот пойдет в дом и расскажет бритоголовому комиссару, что она здесь. Отвернувшись к окну, Анна опускает руку в вырез блузки. Нащупывает камень. Достает. Протягивает.
– Вот.
Глаза Федота блестят.
– Буржуйская ты отродье! Такие только в реквизированном видал. А тебя, гляди-ка, не добили.
Сейчас он точно пойдет в большой дом и скажет комиссару, что у той, которая застрелила революционного матроса и которая пытается бежать, еще и не сданные государству ценности за пазухой! Бывший истопник наливает водки в только что выпитую Анной стопку. Расправляет усы. Почти крякает:
– Эх, была! – Выпивает. Сграбастывает камень с ладони Анны. – Беги! Пока я добрый. Быстро беги!
Через шкаф, как пришла, Анна возвращается в комнату няньки. Осторожно выходит в коридор и сразу в бывшую Марфушину комнатку.
– Я дольше всех мочала, мамочка! – громко кричит Иринка. – А Олюшка голеву медведю пишивает!
Что здесь было? Что? Протягивает Иришке сухую баранку, выданную Федотом «на закусь».
– Что здесь было, Олюшка?